Тишину субботнего утра резал ровный гул электробритвы из ванной. Андрей, её муж, приводил себя в порядок. Лена стояла у плиты, помешивая деревянной ложкой овсянку. Пахло кофе и осенью, пробивавшейся сквозь щель в балконной двери. Их жизнь за полтора года брака стала похожа на этот завтрак — сытная, полезная, но без изысков. Она ценила его, как ценят крепкий тыл. Любила ли? Да, но тихой, уставшей любовью, больше похожей на глубокую, привычную симпатию.
Подписываться на мой ТЕЛЕГРАМ канал
Дверной звонок прозвучал невпопад. Лена вздрогнула, расплескав горячее молоко на руку. Андрей ещё был в ванной. Она посмотрела на часы — без четверти десять. Кто?
Через глазок она увидела улыбающееся лицо Максима. Друг Андрея. Вечный холостяк, бабник с репутацией и обаянием продавленного дивана.
— Леночка! Открывай, замерз! — его голос прозвучал бодро, будто они договорились встретиться.
Она щелкнула замком.
— Андрей ещё не готов. Ты рано.
— Дела отменились, — виртуозно сняв ботинки, он протянул ей кондитерскую коробку. — Вам, фея, «Пралине» от Бернарда. Только вчера из Парижа.
— Спасибо, — Лена взяла коробку, чувствуя знакомое раздражение. Сначала он приходил «случайно». Потом — с тортиком. Теперь — с пирожными из Франции. Его визиты стали формой осады.
Из ванной вышел Андрей, на ходу застегивая рубашку.
— Макс? Мы в двенадцать договаривались.
— Совещание перенесли, подумал — заскочу, помогу Лене с тем шкафом, который ты все никак не соберёшь, — легко солгал Максим.
Лена поймала на себе его взгляд. Пристальный, оценивающий. Точно такой же, как неделю назад, когда у неё гостила мать.
Тот вечер запомнился ей в деталях. Мама, Валентина Ивановна, сидела, выпрямив спину, на краю дивана, словно на официальном приёме. Пришел Максим. Разговор не клеился, пока он не начал рассказывать о своей поездке в Карпаты. Он говорил ярко, артистично, и Лена невольно ловила себя на улыбке. А когда он ушёл, мать подошла к ней на кухню, где Лена мыла чашки.
— Ты видела, как он на тебя смотрит? — начала Валентина Ивановна без предисловий, понизив голос.
— Кто? Максим? — Лена сделала вид, что вглядывается в пятно на чашке. — Мам, не выдумывай.
— Я-то выдумываю? Он с тебя глаз не сводил. Он в тебя влюблен, однозначно. Готова спорить. А ты? Он тебе нравится?
Лена фыркнула, но щеки её горели.
— Он друг Андрея. И бабник. Ему все нравятся.
— Не всех он так слушает, раскрыв рот. И не на всех так смотрит. Ты краснеешь, когда он тебе комплименты говорит.
Честно говоря, Лена и сама всё чаще ловила его взгляд на себе. Он был интересным собеседником, язвительным, начитанным. Рядом с ним Андрей казался… простоватым. Но его навязчивость, эта уверенность в своём праве нарушать границы, действовала на нервы.
Через несколько дней мать снова вернулась к этой теме по телефону.
— Ну что, твой кавалер не появлялся? — спросила она с фальшивой небрежностью.
— Мама, хватит! У меня муж, Андрей. У Максима — ветер в голове.
— Муж… — в голосе Валентины Ивановны прозвучала едва уловимая усмешка. — Муж — это хорошо. А вот искорка в глазах — тоже ничего. Он же тебе нравится, не притворяйся. Я видела, как ты на него смотришь, когда он рассказывает свои истории.
— Да нет же! — Лена сжала трубку. — Никаких чувств у меня к нему нет!
Пауза в трубке затянулась. Потом мать сказала тихо, отчеканивая каждое слово, и от этого её фраза прозвучала еще ужаснее:
— Ну, тогда… потренируйся на нём. Потренируйся флиртовать. А то совсем не умеешь. Разве с Андреем научишься? Он как топор. Рубит прямо, без изысков.
Лена онемела. Её мать. Женщина, чья жизнь была образцом чопорности и супружеской верности. Которая сама вышла замуж по расчёту и тридцать лет держала марку. И вот такие слова.
В гостиной Андрей и Максим обсуждали хоккей. Лена вошла и села рядом с мужем, положив руку ему на колено. Жест был демонстративным, защитным.
— Андрюш, — тихо сказала она. — Может, попросишь Максима, чтобы заранее звонил? А то я не всегда готова к гостям.
Андрей удивленно поднял брови.
— А что такого? Макс же свой человек.
— Я не всегда в настроении, — настояла она.
— Слышишь, Макс? — повернулся Андрей к другу. — Жена велит ангельским терпением запастись. Звони перед визитом.
Максим улыбнулся, но в его глазах мелькнула холодная искорка.
— Виноват, прекрасная дама, больше не посмею. Буду штурмовать крепость только по расписанию.
Казалось, точка поставлена. Но тут в игру вступила мать. Она стала звать Лену в гости с подозрительной частотой. И несколько раз там, «совершенно случайно», оказывался Максим. То книжку принёс по садоводству, то черенки редкого сорта роз. Лена уходила под первым же предлогом, чувствуя, как затылок горит под его взглядом.
А потом грянул гром. У отца — обширный инфаркт.
Мир сузился до больничного коридора, застывшего лица матери и тиканья капельницы. Лена пропадала у родителей, помогая по хозяйству, пока отец медленно приходил в себя после операции.
Однажды вечером, когда она сидела в гостиной и разбирала папины бумаги, снова раздался звонок. Вошёл Максим. С огромной корзиной фруктов и дорогими каплями для сердца.
— Лена, — кивнул он, и в его голосе прозвучала неподдельная усталость. — Как он?
— Стабильно. Спит.
«Мама предупредила его», — пронзила Лену догадка. Она видела, как преобразилось лицо Валентины Ивановны, как она засуетилась, забегала.
— Максим Игоревич, вы не представляете, как ваша поддержка важна в такую минуту! — голос матери звучал неестественно громко и восторженно. — Леночка, поставь-ка чайник, дорогой гость пришёл.
Лена молча пошла на кухню. Через несколько минут к ней присоединилась мать.
— Ну что ты хмурая, как туча? — шипела Валентина Ивановна, доставая сервиз. — Мужчина пришел, прояви внимание.
— К нему? Сейчас? Когда папа в полукоме? — прошептала Лена в ответ.
— А что? Жизнь продолжается! Или ты хочешь, чтобы я одна с ума сходила от страха?
Они вернулись в гостиную. Максим сидел в кресле, он выглядел разбитым.
— Тяжелые дни, — тихо сказал он, обращаясь больше к Лене. — Когда болеют родители… Кажется, земля уходит из-под ног.
Его слова были на удивление искренними. Валентина Ивановна вдруг подошла к нему и поправила воротник его рубашки. Лёгкое, почти интимное движение. И Лена поймала его взгляд на матери — быстрый, понимающий, полный странной, изматывающей близости.
И тут её осенило. Со всей ужасающей, кристальной ясностью. Это была не её история. Это был чужой роман, в котором её пытались сделать статисткой.
Когда Максим, попив чаю, ушёл, в квартире повисла гнетущая тишина. Лена стояла у окна, глядя на его удаляющуюся фигуру.
— Лена, — начала мать сзади. — Он очень переживает. И он такой одинокий, по сути…
Лена медленно обернулась.
— Хватит, мама.
— Что хватит?
— Хватит сводить меня с ним. Я больше не хочу его видеть. Я не буду участвовать в этом спектакле.
Валентина Ивановна побледнела.
— Какой спектакль? О чем ты? Он просто друг семьи!
— Он — твой друг, — отрезала Лена. Её голос был тихим и твердым. — Не мой. И не папин. Твой. Ты смотришь на него, как на последнюю отраву. И ты подсовываешь его мне, потому что боишься сделать шаг самой. Потому что папа болеет, тебе страшно и одиноко, а я — твоё удобное алиби. Чтобы он приходил в дом. Чтобы ты могла на него смотреть. Чтобы поправить ему воротник.
Лицо матери исказилось от гнева и стыда. — Как ты смеешь! Я прожила с твоим отцом тридцать лет! Я…
— Да, прожила! — Лена повысила голос, впервые за много лет. — И теперь твоя жизнь — это больной муж, дача, которую ты ненавидишь, и банки с огурцами! И ты пытаешься заткнуть эту пустоту им! А меня используешь как ширму! Потому что самой страшно. Потому что «что люди скажут».
Валентина Ивановна отшатнулась, будто её ударили. Она опустилась на стул и закрыла лицо руками. Плечи её затряслись.
— Уходи, — прошептала она. — Уходи. Ты ничего не понимаешь… Ничего…
Лена посмотрела на сгорбленную фигуру матери. На её холеные, но стареющие руки с идеальным маникюром. Внезапная ярость ушла, сменившись давящей, бездонной жалостью. Жалостью к матери, к отцу, к Максиму, ко всей этой грустной, несостоявшейся жизни.
— Хорошо, я уйду. Но знай, мама… Это твоя драма. Решай её сама. Больше я в ней участвовать не буду.
Она вышла из квартиры, не оглядываясь. Спустилась по лестнице и остановилась в подъезде, прислонившись лбом к холодному кафелю стены. Тело дрожало от выброса адреналина. Она достала телефон. Пальцы дрожали.
«Андрей, я у родителей. Забери меня, пожалуйста».
Ответ пришел почти мгновенно: «Уже выезжаю. Минут через десять буду. Всё в порядке?»
Она прочитала эти простые, заботливые слова. «Уже выезжаю». Без вопросов, без упреков. Просто — «я уже еду». Он был её домом. Неуклюжим, простым, но настоящим. И этот дом нужно было защищать. Не от Максима, а от той ядовитой тоски, что исходила от матери.
Она вытерла слёзы, вышла на улицу и стала ждать фары их не нового, но надежного автомобиля. Вместе с осенним холодком в душу прокрадывалось новое, жесткое понимание. Иногда чтобы сохранить свою жизнь, нужно твёрдо сказать «нет» жизни чужой, даже если это жизнь самого близкого человека.
Подписывайтесь на мой ТЕЛЕГРАМ канал ⬇️