Старое кресло с вытертыми бархатными подлокотниками стояло в углу гостиной столько, сколько я себя помню. Оно пахло бабушкиными духами, пыльными книгами и чем-то неуловимо теплым, родным. В детстве я забиралась в него с ногами, представляя, что это трон королевы или капитанский мостик корабля. Именно в этом кресле бабушка читала мне сказки, штопала мои порванные колготки и давала самые мудрые советы. Когда ее не стало, кресло стало для меня не просто мебелью, а якорем, связывающим меня с моим прошлым, с моим настоящим домом. Оно было частью меня. Поэтому, когда я вошла в комнату и увидела, что оно сдвинуто к окну, а на его месте теперь стоит безликий фикус в пластиковом горшке, который Тамара Павловна, моя свекровь, притащила с какого-то рынка, у меня внутри все оборвалось.
«Тамара Павловна, а что здесь происходит?» — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Свекровь, не отрываясь от протирания листьев фикуса влажной тряпкой, ответила с той самой снисходительной интонацией, которую я научилась ненавидеть за последние два года.
«Алина, я тут немного порядок навожу. А то стоит твое старье, весь проход загораживает. Нам же и так тесно втроем в этой квартире, нужно пространство как-то оптимизировать», — произнесла она, и слово «тесно» прозвучало особенно издевательски в нашей почти стометровой трехкомнатной квартире.
Тесно. Это слово она повторяла с завидной регулярностью, словно мантру. Говорила, что в ее родном городке у нее был свой домик с садиком, не то что «эта городская коробка». Умалчивала она лишь о том, что тот домик был крошечной развалюхой на двух хозяев, которую она с радостью продала, чтобы переехать к нам в столицу. Деньги, по ее словам, «пошли на обустройство молодой семьи», хотя я не видела из них ни копейки. Они как-то незаметно растворились в ее собственных нуждах, а сама Тамара Павловна прочно осела на моей территории. На территории, которая досталась мне от бабушки и была моей личной, добрачной собственностью. Об этом знали все, и Олег, мой муж, тоже. Но это знание не мешало его матери вести себя так, будто это я пришла к ним в дом на птичьих правах.
Я молча подошла и отодвинула кадку с фикусом. Затем, взявшись за тяжелое кресло, с усилием потащила его на законное место. Спина заныла, но боль физическая была ничем по сравнению с той тупой, ноющей болью, что поселилась в моей душе.
«Ты что делаешь? Я только все расставила!» — возмутилась свекровь, всплеснув руками. Ее лицо сморщилось в обиженную гримасу.
«Я возвращаю на место то, что мне дорого, — тихо, но твердо ответила я. — Это бабушкино кресло. И оно будет стоять здесь».
В этот момент в комнату вошел Олег. Он только что вернулся с работы и, судя по выражению лица, сразу уловил напряжение в воздухе. Он окинул взглядом меня, потом заплаканное лицо матери, потом кресло и фикус, и тяжело вздохнул. Это был его коронный вздох мученика, который вынужден разрываться между двумя самыми важными женщинами в его жизни.
«Олежек, сынок, ты посмотри, что она делает! — тут же запричитала Тамара Павловна. — Я для нас же стараюсь, уют создать хочу, а она… Она меня не уважает! Вещи мои швыряет!»
Олег подошел ко мне и взял под локоть, отводя в сторону, на кухню. Его прикосновение было нежным, но требовательным.
«Алин, ну что опять случилось? Неужели нельзя было просто уступить? Ты же знаешь маму, у нее возраст, ей нужно чувствовать себя нужной. Зачем ты создаешь проблему на пустом месте?» — его голос был тихим и укоризненным.
«Олег, это не я создаю проблему! — зашептала я в ответ, чувствуя, как начинают гореть щеки. — Это моя квартира! Моя! Понимаешь? Почему твоя мама решает, где будет стоять мебель, которая досталась мне от моей бабушки? Почему я должна чувствовать себя гостьей в собственном доме?»
«Ну перестань, какая ты гостья… — он устало потер переносицу. — Просто будь мудрее. Она пожилой человек. Ну, передвинула кресло, что в этом такого? Тебе что, сложно было промолчать?»
«Сложно! Мне сложно молчать, когда без моего ведома трогают мои вещи! Сегодня кресло, вчера она выбросила мои любимые чашки, потому что они, видите ли, «старомодные». Завтра что? Она переклеит обои в нашей спальне, потому что ей не нравится цвет?»
Олег отвернулся к окну. «Ты преувеличиваешь. Всегда ты преувеличиваешь. Мама просто хочет как лучше».
«Как лучше для кого, Олег? Для себя? — я уже не могла сдерживать горечь. — Мы вместе пять лет. Последние два года мы живем с твоей мамой. И эти два года превратились для меня в сплошной кошмар. Я хожу на цыпочках, я боюсь сказать лишнее слово, я не могу купить новую скатерть без ее одобрения. Она комментирует все: как я готовлю, как я одеваюсь, как я дышу! А ты… ты только и делаешь, что говоришь мне: «Будь мудрее». Может, хватит всей мудрости доставаться только мне?»
Он молчал, глядя куда-то вдаль, за заляпанное дождем стекло. Я видела в отражении его напряженный профиль. В такие моменты он становился мне совершенно чужим. Словно между нами вырастала невидимая стена, построенная из его преданности матери. Я любила его, правда любила. Помнила того заботливого и веселого парня, за которого выходила замуж. Куда он делся? Когда он успел превратиться в этот безвольный придаток своей мамы, который всегда выбирает не меня?
Мои внутренние монологи становились все мрачнее с каждым днем. Я ощущала, как меня медленно, но верно выживают из собственного гнезда. С утра до вечера я была на работе, а когда возвращалась, меня ждал не уютный дом и любящий муж, а поле битвы, где я заведомо была в проигрышной позиции. Тамара Павловна, которой было всего шестьдесят два года, не работала и целыми днями хозяйничала в квартире, постепенно превращая ее из моего пространства в свое. Мои книги задвигались на дальние полки, уступая место ее любовным романам в мягких обложках. На стенах появлялись вышитые ею картины с котятами и цветочками, которые совершенно не вписывались в мой минималистичный интерьер. Кухня пропахла валокордином и ее специфическими котлетами с огромным количеством лука. Я же все чаще ловила себя на том, что задерживаюсь после работы, брожу по магазинам или просто сижу в кафе, оттягивая момент возвращения домой. Туда, где я больше не чувствовала себя дома.
Тот вечер после истории с креслом прошел в гнетущей тишине. Тамара Павловна демонстративно пила чай с ромашкой, картинно прикладывая руку к сердцу, и громко вздыхала. Олег сидел, уткнувшись в телефон, и делал вид, что ничего не происходит. Я молча ужинала, чувствуя, как кусок не лезет в горло. Мне хотелось закричать, разбить тарелку об стену, сделать хоть что-то, чтобы прорвать этот кокон молчаливого осуждения. Но я не сделала ничего. Просто встала, помыла за собой посуду и ушла в спальню.
Лежа в кровати, я смотрела в потолок и чувствовала, как по щекам катятся слезы. Слезы бессилия, обиды и чудовищной усталости. Олег вошел в комнату через полчаса. Он не лег рядом, а остановился у изножья кровати, скрестив руки на груди. В полумраке его лицо казалось холодным и незнакомым.
«Ты опять плачешь?» — спросил он без тени сочувствия.
«А ты ожидал, что я буду радоваться?» — ответила я, вытирая глаза.
Он постоял так еще с минуту, словно принимая какое-то решение. В комнате было так тихо, что я слышала, как стучит мое собственное сердце. Эта тишина давила, предвещая что-то нехорошее.
А потом он произнес это. Спокойно, ровно, почти безразлично. Так говорят о погоде или о планах на выходные.
«Знаешь, я думаю, нам пора развестись. Мы больше не можем так жить».
Слова упали в тишину комнаты, как камни в неподвижную воду. Я замерла, перестав дышать. Мне показалось, я ослышалась. Я посмотрела на него, пытаясь найти в его глазах хоть какой-то намек на шутку, на секундный порыв, на что угодно, что могло бы опровергнуть услышанное. Но его взгляд был пустым и холодным. В нем не было ни сожаления, ни боли, ни любви. Только какая-то отстраненная, ледяная решимость. Словно он произносил давно заученный и отрепетированный текст. В этот момент я вдруг поняла, что сегодняшний скандал с креслом был не причиной. Он был лишь поводом. Удобным поводом, чтобы наконец произнести то, что, видимо, уже давно созрело у него в голове. И от этого осознания стало еще страшнее. Мир, который я так отчаянно пыталась удержать, просто рухнул в одно мгновение, погребая меня под своими обломками.
Слова мужа – «Я думаю, нам пора развестись» – прозвучали не как гром среди ясного неба. Нет, они были похожи на тихий, едкий дым, который давно просачивался из-под закрытой двери, и я все делала вид, что не чувствую его запаха. Но вот дверь распахнулась, и ядовитый туман заполнил все пространство, выедая воздух из легких. Первые несколько часов после его заявления я провела в каком-то оцепенении. Сидела на кухне, обхватив руками чашку с давно остывшим чаем, и смотрела в одну точку. Я ждала. Ждала, что сейчас он подойдет, обнимет, скажет, что погорячился, что это была глупость, вызванная усталостью и очередной ссорой с его матерью. Ждала, что Тамара Павловна, его мать, войдет, всплеснет руками и начнет причитать, как же так, деточки, надо мириться.
Но ничего этого не произошло. Сергей просто ушел в нашу спальню и закрыл за собой дверь. Тамара Павловна, которая была свидетелем этого короткого, убийственного диалога, лишь поджала губы, смерила меня тяжелым, оценивающим взглядом и удалилась в свою комнату, откуда вскоре донесся характерный запах валерьянки. Вечер прошел в оглушительной тишине, прерываемой лишь тиканьем настенных часов – тех самых, бабушкиных, которые висели здесь еще до моего рождения.
На следующее утро я проснулась с тяжелой головой и ощущением полной нереальности происходящего. Но реальность быстро напомнила о себе. Сергей и его мать вели себя так, будто ничего не случилось. Он, как обычно, гремел на кухне, заваривая себе кофе, она – шуршала пакетами, выкладывая на стол купленный творог. Они не смотрели на меня, но и не избегали взгляда нарочито. Они просто… игнорировали сам факт того, что вчерашний вечер перевернул наши жизни.
Прошел один день, потом второй, третий. Неделя. Развод был объявлен, но никто и не думал паковать чемоданы. Наоборот, воздух в моей собственной квартире становился все плотнее, все гуще от их невысказанного, но ясно ощутимого права на это пространство. Тамара Павловна, которая и раньше чувствовала себя здесь хозяйкой, теперь окончательно сбросила маску какой-либо вежливости. Она могла без стука войти ко мне в комнату, когда я работала из дома, с требованием срочно освободить стол, потому что ей «нужно разобрать квитанции». Она демонстративно громко вздыхала, проходя мимо, и бубнила себе под нос что-то о том, что «некоторые совсем совесть потеряли, на всем готовом живут». Мои робкие попытки возразить, напомнить, что это, вообще-то, моя квартира, натыкались на железобетонную стену.
Сергей же избрал другую тактику. Он стал отстраненным, почти призраком в собственном, как он считал, доме. На все мои вопросы о том, когда они собираются искать себе другое жилье, он отвечал общими, ничего не значащими фразами.
«Марина, давай не будем торопиться. Нужно все решить цивилизованно», – говорил он, не отрывая взгляда от экрана телефона.
«Цивилизованно – это как? Вы просто продолжите здесь жить, а я должна делать вид, что мы все еще семья?» – срывалась я.
«Ну почему ты все усложняешь? Мы прожили вместе столько лет. Это ведь что-то значит, правда? Нужно подойти к этому вопросу справедливо», – его голос был ровным и почти безразличным, словно он зачитывал инструкцию.
Слово «справедливо» стало его любимым. Оно звучало в каждом его ответе, и от этого слова у меня по спине бежали мурашки. Что-то в нем было фальшивое, заученное. Какая справедливость может быть в том, чтобы оставаться в квартире женщины, с которой ты разводишься?
Первый по-настоящему тревожный звонок прозвенел примерно через две недели после того рокового разговора. Я проходила мимо комнаты свекрови, дверь была приоткрыта. Тамара Павловна говорила по телефону со своей подругой, какой-нибудь тетей Валей, и делала это с нарочитой громкостью, явно рассчитывая, что я услышу.
«…Да нет, Валюша, на улице мы не останемся, ты что! Серёжа все продумал. Закон на нашей стороне, – вещала она с плохо скрываемым торжеством в голосе. – Столько лет тут прожили, столько вложили… Все по-честному будет. Главное, что сын прописан, это уже половина дела! Да и я не с пустыми руками уйду, не переживай. Будущий раздел имущества – дело серьезное. Мы свое получим, можешь не сомневаться».
Я замерла в коридоре, чувствуя, как ледяной ком сжимается в желудке. Раздел имущества? Какого имущества? Этой квартиры? Моей квартиры, которая досталась мне от бабушки еще за пять лет до знакомства с Сергеем? В которой все, что они «вложили», – это пара рулонов обоев в их комнате и новый смеситель в ванной, который я же и оплатила? Мои руки похолодели. Я прислонилась к стене, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Это не могло быть правдой. Это какая-то злая, абсурдная шутка.
Вечером я снова попыталась поговорить с Сергеем. Я пересказала ему услышанное, глядя прямо в глаза, пытаясь найти там хоть тень смущения или удивления. Но его взгляд был пуст.
«Марина, ты опять начинаешь. Мама просто переживает, вот и говорит всякое. Не обращай внимания», – он попытался отмахнуться.
«Переживает? Сергей, она обсуждает раздел моей квартиры! Она уверена, что ей что-то здесь принадлежит!»
«Ну, мы ведь столько лет прожили вместе, – снова повторил он свою мантру. – Делали ремонт, создавали уют. Это ведь наш общий дом».
«Наш общий дом? Ты серьезно? Ты забыл, как мы договаривались перед свадьбой? Что эта квартира – моя, и только моя. Ты же сам говорил, что тебе ничего не нужно, кроме меня!» – боль и обида смешивались во мне с подступающим страхом.
«Люди меняются. И обстоятельства меняются, – отрезал он холодно. – Давай просто дождемся, когда все решится по закону. Справедливо».
После этого разговора последние остатки надежды на мирный исход испарились. Я поняла, что это не просто развод. Это было что-то другое. Что-то спланированное, продуманное, циничное. Я стала наблюдать за ними, как за чужими, опасными людьми, волею судьбы оказавшимися на моей территории. Я замечала их переглядывания за ужином, их тихие совещания в комнате свекрови по вечерам. Они вели себя как заговорщики, уверенные в своем успехе.
Развязка наступила неожиданно. Ноутбук Сергея всегда стоял в общей гостиной. Однажды мне срочно понадобилось найти рецепт для выпечки, а мой телефон был на зарядке в другой комнате. Недолго думая, я открыла его ноутбук. Он редко выходил из своих аккаунтов, и браузер открылся на последней активной странице. Но меня привлек не сайт, а строка поиска, где благодаря автозаполнению высветились последние запросы. Мои глаза пробежали по строчкам, и я почувствовала, как земля уходит из-под ног.
«Как отсудить долю в добрачной квартире жены»
«Права прописанного супруга при разводе если нет детей»
«Ремонт в квартире жены как основание для доли»
«Можно ли выселить прописанного мужа из квартиры собственника»
«Юрист по семейным спорам раздел имущества»
«Что делать если жена выгоняет из квартиры»
Список был длинным. Он искал это неделями. Систематически, целенаправленно. Он готовился. Они оба готовились. Весь этот развод, его холодность, слова о «справедливости», уверенность его матери – все это было частями одного большого, уродливого плана. Они собирались отнять у меня мой дом. Дом, где я выросла, где пахло бабушкиными пирогами, где каждая царапина на паркете была частью моей истории.
Я закрыла крышку ноутбука с такой силой, что она громко щелкнула. В ушах звенело. Обида, которую я испытывала до этого, показалась мне детской царапиной по сравнению с той бездной предательства, которая разверзлась передо мной. Это был не просто муж, решивший уйти. Это был враг, который жил со мной под одной крышей, ел за одним столом, спал в одной кровати и все это время точил нож, чтобы ударить меня в спину.
В ту ночь я не спала. Я лежала в своей комнате, прислушиваясь к звукам квартиры. Вот скрипнула половица в коридоре – это Сергей пошел на кухню за водой. Вот приглушенный кашель из комнаты Тамары Павловны. Они были здесь, рядом, в моем доме, и они считали его своим. Страх, который ледяными тисками сжимал мое сердце, постепенно начал отступать, уступая место чему-то новому. Холодной, звенящей ярости и кристально ясной решимости.
Несколько дней я ходила сама не своя, словно тень в собственном доме. Страх, обида и подозрения сплелись в тугой, ледяной узел где-то в солнечном сплетении. Он мешал мне дышать, мешал спать, мешал думать. Но сквозь эту вязкую пелену паники начало прорастать нечто иное — холодная, звенящая решимость. Я больше не была напуганной девочкой, которую застали врасплох. Я была хозяйкой дома, которую пытались нагло и цинично обобрать. Осознание этого факта придавало сил. Я поняла, что больше не могу ждать, не могу надеяться на их совесть или благоразумие. У них не было ни того, ни другого. Пришло время действовать.
Я выбрала вечер. Вадим, мой пока еще муж, бездумно щелкал каналами на телевизоре, а его мать, Тамара Петровна, сидела в кресле с вязанием, изображая благостную домашнюю идиллию. Воздух в гостиной был густым и тяжелым, пропитанным запахом жареной курицы и невысказанных претензий. Я репетировала эту сцену в голове сотни, если не тысячи раз. Подбирала слова, интонации, старалась предугадать их реакцию. И вот, я сделала глубокий вдох, выгнала из легких остатки страха и вошла в комнату.
Они оба подняли на меня глаза. Взгляд Вадима был пустым и отстраненным, а Тамара Петровна одарила меня своей обычной кисло-сладкой улыбочкой, мол, «чего тебе, деточка?».
Я не стала садиться. Осталась стоять посреди комнаты, чувствуя, как твердый паркет под ногами дает мне опору. Я скрестила руки на груди, не для защиты, а для того, чтобы унять легкую дрожь в пальцах.
«Я хочу поговорить с вами обоими, — мой голос прозвучал на удивление ровно, без единой дрожащей нотки. Я сама себе поразилась. — Вадим, ты сказал, что мы разводимся. Я не буду спорить или что-то выяснять. Это твое решение, и я его принимаю».
Вадим напрягся и бросил быстрый взгляд на мать. Тамара Петровна перестала перебирать спицами и водрузила на нос очки, внимательно меня изучая. В ее глазах блеснул хищный интерес.
«Раз мы приняли это решение, — продолжила я, глядя прямо на мужа, — то нам нужно решить, как мы будем жить дальше. Вернее, как вы будете жить дальше».
Я сделала паузу, давая словам повиснуть в воздухе. Тиканье старых настенных часов, которые я так ненавидела и которые свекровь перевесила в гостиную из коридора, казалось оглушительным.
«Поэтому я хочу вас попросить по-хорошему. Раз мы больше не семья, вам нужно найти себе новое жилье. Я понимаю, что это не делается за один день, поэтому я даю вам месяц. Тридцать дней, чтобы вы спокойно собрали свои вещи и съехали».
Тишина, наступившая после моих слов, была такой плотной, что ее, казалось, можно было потрогать руками. Вадим открыл было рот, но его мать опередила его. Она медленно сняла очки, положила вязание на столик рядом и посмотрела на меня. И в этот момент я увидела то, чего никогда не видела раньше. Маска добродушной, вечно недовольной, но в целом безобидной старушки слетела с ее лица. На меня смотрела расчетливая, уверенная в своей правоте и безнаказанности женщина.
На ее губах расцвела та самая самодовольная, торжествующая ухмылка, которую я бы узнала из тысячи. Ухмылка победителя. Она откинулась на спинку кресла, совсем как королева на троне, и обменялась с сыном быстрым, понимающим взглядом.
«Никто никуда не съедет, милочка», — пропела она медовым, но полным яда голосом.
Она выдержала паузу, наслаждаясь моим замешательством, а затем нанесла решающий удар. Тот самый, которого она, очевидно, ждала все эти недели.
«Квартиру твою поделим по-честному на всех: мне, сыну и тебе кусочек! — она произнесла эту фразу с таким неприкрытым торжеством, что у меня на мгновение перехватило дыхание. — Мы тут пять лет прожили! Сын мой в эту квартиру вкладывался, ремонт мы делали, он здесь прописан! Так что имеем полное право на свою долю. И никуда мы с сыном не пойдем, на улице не останемся!»
Я медленно повернула голову к Вадиму. Моя последняя, самая призрачная и идиотская надежда на то, что это все — лишь злая шутка его матери, умерла в эту секунду. Он сидел, уставившись в погасший экран телевизора, и молчал. А потом он сделал то, что стало последним гвоздем в крышку гроба наших отношений. Он медленно, утвердительно кивнул, подтверждая каждое слово своей матери. В его глазах не было ни стыда, ни сожаления. Только холодное, отчужденное согласие с этим планом.
И в этот момент внутри меня что-то щелкнуло. Словно лопнул огромный, мутный мыльный пузырь, в котором я жила все эти годы. Пузырь иллюзий о семье, любви, порядочности. Вся картина сложилась воедино: его холодность, разговоры свекрови по телефону, история браузера, обрывок фразы про юриста… Это был не просто развод. Это была заранее спланированная, хладнокровная операция по захвату моей собственности. Меня хотели не просто бросить, меня хотели ограбить, вышвырнуть из моего же дома, оставив с «кусочком».
Обида и страх, которые грызли меня неделями, испарились без следа. На их месте возникло нечто иное — твердое, холодное и острое, как осколок льда. Ярость. Чистая, незамутненная, праведная ярость. Я почувствовала, как выпрямляется моя спина, как уходит дрожь, как кровь приливает к лицу. Туман рассеялся, и я увидела их обоих предельно ясно. Не как мужа и свекровь, не как семью, а как двух чужих, наглых людей, которые пришли в мой дом и решили, что могут забрать его себе.
Я посмотрела на них. По-настоящему посмотрела. На торжествующее лицо Тамары Петровны, на бесстрастное лицо Вадима. И рассмеялась. Негромко, без истерики. Просто сухой, холодный смешок.
Они уставились на меня с недоумением. Их сценарий явно не предполагал такой реакции.
«По-честному, значит?» — переспросила я, и мой голос прозвучал совсем иначе. Низко и спокойно. В нем больше не было ни капли тепла или неуверенности. Только сталь. «Ремонт, говорите? Покупка пылесоса и новых штор — это теперь капитальный ремонт, дающий право на долю? Интересно. Очень интересно».
Я сделала шаг к ним. Они оба инстинктивно вжались в диван и кресло. Власть в этой комнате только что переменилась.
«Хорошо, — сказала я, глядя им прямо в глаза, поочередно задерживая взгляд то на одном, то на другой. — Я услышала ваш план. Тогда вот вам мое встречное предложение».
Я снова сделала паузу, давая им в полной мере ощутить ледяную атмосферу, воцарившуюся в комнате. Их самодовольные улыбки давно сползли с лиц. Теперь на них читалось недоумение и зарождающаяся тревога.
«Собирайте свои манатки и убирайтесь из моего дома немедленно, — произнесла я каждое слово четко, медленно и бесповоротно. — Прямо сейчас».
Мои слова повисли в оглушительной тишине. Секунда, другая, третья. Воздух в гостиной стал плотным, вязким, как застывающий сироп. Ухмылка на лице свекрови, Анны Петровны, не сползла, а словно окаменела, превратившись в уродливую гримасу недоумения. Мой, теперь уже почти бывший, муж Максим выглядел так, будто сам только что услышал нечто невероятное. Он моргнул раз, потом еще, переводя взгляд с меня на свою мать и обратно, словно пытаясь понять, не ослышался ли.
Первой из ступора вышла, разумеется, Анна Петровна. Ее лицо, до этого момента расплывшееся в самодовольной уверенности, пошло багровыми пятнами. Глаза, и без того небольшие, превратились в две злобные щелочки.
— Что?! — ее голос сорвался на визг, похожий на скрежет металла по стеклу. — Что ты сказала, неблагодарная?! Мы тут… Мы тут жизнь свою на тебя положили, а ты?!
Максим, наконец, обрел дар речи. Он сделал шаг ко мне, выставив вперед руки, будто пытался усмирить дикое животное.
— Лида, подожди, не горячись. Давай поговорим спокойно. Мама не то имела в виду…
— Замолчи! — рявкнула на него Анна Петровна, не сводя с меня пылающего взгляда. — Пусть скажет! Пусть повторит, что она там вякнула! Ты нас выгоняешь? Из этого дома? Ты, которую мой сын подобрал, в люди вывел!
«Подобрал?» — пронеслось у меня в голове. В мою собственную квартиру, которую мне подарила бабушка задолго до нашего знакомства? Эта мысль, острая и холодная, как игла, окончательно прогнала остатки страха и сомнений. Передо мной стояли не просто родственники, с которыми не сошлись характерами. Передо мной стояли захватчики, которые уже мысленно распилили мою жизнь и мою собственность на куски.
— Я не «вякнула», Анна Петровна, — мой голос звучал ровно и холодно, я сама себе удивлялась. — Я сказала предельно ясно. Поскольку мы с вашим сыном разводимся, оснований для вашего дальнейшего пребывания в моей квартире нет. Поэтому я прошу вас собрать свои вещи и покинуть мой дом. Немедленно.
— Ах ты… Ах ты… — свекровь задохнулась от возмущения, хватая ртом воздух. — Да мы тебя по судам затаскаем! Ты у меня на паперти стоять будешь! Максим тут прописан! Он тут ремонт делал! Мы столько денег вложили! Ты нам должна по гроб жизни!
Она начала метаться по комнате, как тигрица в клетке, размахивая руками и выкрикивая проклятия. Она желала мне всех бед, предрекала одинокую старость в пустой квартире и поминала все свои «жертвы». Каждое ее слово было пропитано такой неприкрытой злобой и жадностью, что становилось тошно. Максим пытался ее успокоить, что-то шептал ей на ухо, но она отмахивалась от него, как от назойливой мухи. Потом он снова повернулся ко мне. Его лицо было бледным, но в глазах плескалась уже не растерянность, а холодная злость.
— Лида, ты не понимаешь, что делаешь, — процедил он. — Ты пожалеешь. Мы действительно пойдем в суд. У нас есть все чеки, есть свидетели. Мы докажем, что вкладывали в квартиру, что это совместные улучшения. Тебе придется выплатить нам компенсацию. Огромную компенсацию. Или отдать долю. Подумай хорошо. Зачем тебе эти проблемы?
Он пытался говорить угрожающе, но я видела, как дрожит уголок его губ. Он блефовал. Он давил. Он использовал последний оставшийся у него рычаг — мою предполагаемую юридическую безграмотность и страх перед тяжбами. А потом он решил сменить тактику.
— Лидочка, — его голос вдруг стал мягким, вкрадчивым. Тем самым голосом, которым он когда-то говорил мне о любви. — Вспомни, сколько лет мы были вместе. Сколько всего хорошего у нас было. Неужели ты хочешь вот так все закончить? Скандалом? Грязью? Разве я и мама не заслужили хотя бы капли уважения? Мы же семья… были семьей.
Этот маскарад был последней каплей. Смотреть на то, как он пытается манипулировать моими чувствами после всего, что я узнала, было невыносимо. Я молча достала из кармана джинсов телефон. Их крики на мгновение стихли. Они с недоумением смотрели, как я разблокирую экран и открываю список контактов.
— Что ты делаешь? — настороженно спросил Максим.
Я не ответила. Я нашла в записной книжке контакт, подписанный «Участковый Иван Семенович», и демонстративно нажала на кнопку вызова. На самом деле я просто открыла его карточку, не звоня, но им этого знать было не нужно. Я поднесла телефон к уху.
— Алло, здравствуйте, Иван Семенович? Это Лидия Орлова, с улицы Цветочной, дом семь, квартира сорок два. У меня тут неприятная ситуация. В моей квартире находятся посторонние люди. Они отказываются уходить, угрожают мне… Да, совершенно верно. Вели бы вы себя прилично, если бы я попросила вас уйти? Нет, они не ведут…
Эффект был подобен разорвавшейся бомбе. Анна Петровна замерла с открытым ртом. Лицо Максима вытянулось.
— Ты с ума сошла?! — зашипел он. — Ты вызвала полицию? На родную мать?!
— Вы мне больше не родня, — спокойно отчеканила я, не опуская телефон. — Вы посторонние люди в моем доме. И у вас есть примерно пятнадцать минут, чтобы собрать свои вещи и уйти самостоятельно. Иначе за вас это сделают сотрудники правопорядка. И тогда разговор будет совсем другой. С составлением протокола.
Максим посмотрел на мать. В ее глазах плескался страх. Видимо, перспектива объясняться с полицией в ее грандиозные планы не входила.
— Мама, надо уходить, — пробормотал он. — Собирайся. Быстро.
И тут начался настоящий хаос. Они ринулись в комнату, которую занимали, и стали впопыхах сгребать свою одежду в большие клетчатые сумки. Ящики комода выдвигались с грохотом, дверцы шкафа хлопали. Я стояла в дверном проеме, сложив руки на груди и наблюдая за этим цирком. Я не чувствовала ни злорадства, ни жалости. Только холодную, звенящую пустоту.
Через несколько минут Максим, тяжело дыша, поволок в коридор первую сумку. За ним семенила Анна Петровна с охапкой каких-то вещей. И тут я заметила, что он направляется не к выходу, а в сторону кухни.
— Куда? — остановила я его.
— Кофеварку заберу. И тостер, — буркнул он, не глядя на меня. — Мы покупали.
— Эту кофеварку мне подарили на день рождения мои родители, — отрезала я. — А тостер я покупала сама, еще до того, как вы сюда въехали. Вы можете забрать свою одежду, свои личные вещи и вон тот безвкусный торшер в виде пальмы, который Анна Петровна притащила с дачи и который никогда мне не нравился. Все остальное — мое.
— Ах ты ж… — снова начала заводиться свекровь, но Максим дернул ее за рукав.
— Мам, не надо! Пошли!
Он попытался проскользнуть мимо меня в большую комнату, явно нацелившись на телевизор на стене. Я просто шагнула в сторону и перегородила ему дорогу. Мы стояли в нескольких сантиметрах друг от друга. Он был выше и крупнее, но в его глазах я видела только трусливую злобу.
— Я сказала «нет», Максим. Не заставляй меня действительно звонить.
Он с ненавистью посмотрел на меня, потом на телевизор, развернулся и с силой пнул одну из своих сумок. Они в молчании вытащили свои пожитки в общий коридор. Я стояла у открытой двери своей квартиры, пока они, пыхтя и ругаясь шепотом, запихивали их в лифт. Когда створки лифта закрылись, скрывая их фигуры, Анна Петровна успела бросить на меня взгляд, полный такого яда, что у меня по спине пробежал холодок.
Я захлопнула дверь и повернула ключ в замке. Один раз. Второй. Потом накинула цепочку. Грохот замка эхом разнесся по пустой квартире. Я медленно сползла по двери на пол. Все. Конец. Адреналин, державший меня в тонусе все это время, отхлынул, оставив после себя звенящую слабость и опустошение. Я сидела на полу в коридоре, смотрела на следы грязной обуви на коврике и не могла поверить, что это все закончилось. Воздух все еще пах ее приторными духами и его одеколоном. Но под этими запахами я уже чувствовала другой — запах свободы.
И в этот момент мой телефон, все еще зажатый в руке, завибрировал. Сообщение. От неизвестного номера. Я смахнула уведомление, ожидая увидеть спам или ошибочную рассылку. Но на экране открылась фотография. На ней, в каком-то уютном кафе, сидел мой муж. Мой Максим. Он счастливо улыбался и обнимал за плечи симпатичную блондинку лет тридцати. Она прижималась к нему и тоже улыбалась прямо в камеру, словно позируя специально для меня. Под фотографией было короткое сообщение, от которого у меня внутри все похолодело.
«Думала, избавилась? Мы все равно заберем у тебя часть квартиры для нашей новой семьи».
Прошло несколько месяцев, а может, и целая вечность. Время после их ухода сначала тянулось мучительно медленно, как густая, застывающая смола. Каждый день я просыпалась с тяжелым чувством, будто во сне снова и снова переживала тот последний разговор. Тишина в квартире, прежде такая желанная, теперь давила на уши. Я слышала фантомные шаги свекрови по коридору, ее недовольное шарканье, тихий бубнеж из комнаты, где она жила. Я вздрагивала от звука ключа в замке, хотя знала, что никто, кроме меня, не сможет открыть эту дверь. Тому я позаботилась в первую очередь.
На следующий же день после того, как за моим бывшим мужем и его матерью захлопнулась дверь, я вызвала мастера. Старый замок, который они открывали тысячи раз, был демонтирован с такой безжалостностью, будто я вырывала больной зуб. Новый, с массивным ключом сложной формы, щелкнул так уверенно и окончательно, что я выдохнула впервые за много часов. Этот звук стал для меня первым аккордом новой жизни. Но этого было мало. Их дух, их присутствие, казалось, въелись в сами стены, в обивку дивана, в старые обои в цветочек, которые так нравились Тамаре Егоровне.
И тогда я начала второй этап очищения. Я взяла отпуск за свой счет и принялась за ремонт. Это был не просто ремонт, это был ритуал изгнания прошлого. Я собственными руками сдирала со стен эти ненавистные обои, под которыми обнаруживались слои еще более старых, свидетелей жизни моей бабушки. Я плакала, сдирая их, прощаясь не с бывшей семьей, а с той наивной девочкой, которой была, той, что верила в любовь до гроба и в то, что люди могут быть благодарными. Я шкурила, шпаклевала, красила стены в светлый, почти белый цвет, который отражал солнце и делал комнаты визуально больше и чище. Я выбросила старый диван, на котором муж любил лежать после работы, глядя в телефон. Выкинула кресло свекрови, продавленное за годы ее сидения с вечно недовольным лицом. Каждый вынесенный на помойку предмет был маленькой победой. Я отмывала окна до скрипа, впуская в дом как можно больше света. Аромат краски и чистоты постепенно вытеснял застарелый запах чужого присутствия, запах несбывшихся надежд и горького разочарования.
Конечно, они не собирались так просто сдаваться. Сначала были звонки. Бывший муж пытался давить на жалость, говорил о десяти годах, прожитых вместе, о том, что я не могу быть такой бездушной. Я молча клала трубку. Потом в дело пошла тяжелая артиллерия — Тамара Егоровна. Ее звонки были полны визгливых обвинений и проклятий. Я просто заблокировала их номера. Но спустя примерно месяц мне в почтовый ящик упало официальное письмо. Повестка в суд. Сердце ухнуло куда-то в пятки, и на миг мне показалось, что я снова проваливаюсь в тот липкий страх. Они подали иск о признании права на долю в квартире.
Мой юрист, спокойный и очень обстоятельный мужчина лет пятидесяти, выслушал меня, изучил документы на квартиру и только усмехнулся. «Добрачная собственность, полученная по наследству, — сказал он, постукивая ручкой по столу. — Это железобетонная позиция. Какие у них основания?» Я рассказала ему про их разговоры о «значительных вложениях» и ремонте. «Хорошо, — кивнул он. — Посмотрим, что они представят в суде».
Этот судебный процесс стал самым большим фарсом в моей жизни. Я сидела рядом со своим адвокатом, стараясь не смотреть в сторону истцов. Мой бывший муж выглядел осунувшимся и злым, а свекровь бросала в мою сторону испепеляющие взгляды. Их представитель, молодой и слишком самоуверенный юноша, начал бодро зачитывать, какие «неотделимые улучшения» были произведены в моей квартире за счет его доверителей. Я ожидала чего угодно: фальшивых договоров со строительными бригадами, поддельных расписок. Но то, что они предъявили суду в качестве доказательств, превзошло все мои ожидания.
Их главным козырем были чеки. Первый — на покупку моющего пылесоса, датированный тремя годами ранее. Второй — на шторы для гостиной. Третий, самый «весомый», — на новый смеситель для кухни, который стоил что-то около пяти тысяч рублей. Когда их адвокат с пафосом заявил, что эти вложения значительно увеличили рыночную стоимость квартиры, судья — строгая женщина в очках — сняла эти самые очки, протерла их, надела снова и посмотрела на него так, будто он предложил ей купить у него лунный грунт. В зале повисла тишина. Мой юрист едва заметно улыбнулся. Он спокойно встал и предоставил суду выписку из Росреестра, свидетельство о наследовании и справку о моих доходах за последние годы, которые в десятки раз превышали стоимость всех этих «вложений». Судья задала моему бывшему мужу всего один вопрос: «Вы утверждаете, что покупка пылесоса дает вам право на долю в квартире?» Он что-то промямлил про «совместно нажитое», но это прозвучало так жалко и неубедительно, что даже его мать сникла. В иске им, разумеется, отказали. Полностью.
И вот сегодня, спустя еще два месяца после того суда, я сижу на своей новой кухне. Она залита утренним солнцем, которое играет бликами на белых глянцевых фасадах. Воздух пахнет свежесваренным кофе и немного — ванилью от свечи, которую я зажгла просто так, для настроения. На столе стоит небольшая ваза с живыми цветами. Я купила их себе вчера по дороге домой, без всякого повода. Я делаю глоток горячего напитка и смотрю в окно. Город просыпается, куда-то спешат люди, машины. А у меня — тишина и покой.
В кармане вибрирует телефон. Сообщение от подруги. Я открываю его, и на лице сама собой появляется улыбка. «Лен, помнишь, мы говорили про Италию? Я нашла билеты по хорошей цене! Готова к приключениям через пару недель?» Я смотрю на фотографию солнечного побережья, которую она прислала, и чувствую, как внутри что-то расправляется, как сжатая пружина. Готова ли я? О, да.
Я потеряла семью, которой, по правде говоря, у меня никогда и не было. Это была иллюзия, которую я отчаянно пыталась склеить из осколков чужого эгоизма и собственной наивности. Но взамен я обрела нечто гораздо более ценное: свободу, тишину в собственном доме и, самое главное, — уважение к себе. Я больше не гостья в своей жизни и в своей квартире. Мой дом — это моя крепость. И теперь я совершенно точно знаю, как ее защищать и кого никогда больше не пускать даже на порог. Я снова делаю глоток кофе, чувствуя его терпкий вкус, и пишу короткий ответ: «Готова на все сто процентов!» Впереди меня ждало целое море — и в прямом, и в переносном смысле. И я знала, что справлюсь.