Артем стоял у окна своей комнаты, прижав лоб к холодному стеклу. Его взгляд был устремлен во двор, где у подножия ржавых гаражей одиноко темнели мусорные контейнеры. Именно туда, тяжело переставляя лапы, медленно двигалась собака. Она была невелика ростом, грязно-палевого окраса, с раздувшимся, непомерно огромным животом, делавшим ее похожей на уродливый бочонок. Артем видел, как она, дойдя до выброшенного кем-то клетчатого матраса, рухнула на него в изнеможении, словно подкошенная.
Мысль о собаке владела Артемом все его недолгие десять лет. И он был твердо уверен в своем желании. Он хотел не просто собаку, он жаждал признания, уважения, того, чтобы на него обернулись во дворе. Лучше всего для этой роли подходила бы немецкая овчарка, как у задиристого Славы из пятого подъезда. Или статный, поджарый доберман, как у ехидной Лены из третьего. Ну или, в крайнем случае, мощный лабрадор вороной масти, которого он по вечерам видел на пустыре за домом. С таким псом можно было бы гордо вышагивать по двору, свысока поглядывая на разинувших рты сверстников. А потом, снисходительно улыбнувшись, позволить приблизиться самым надежным, например, Сереге с соседней улицы, который на прошлой неделе дал ему поиграть своей новой радиоуправляемой машинкой.
Он даже имена для такого пса придумал — Гром, Вулкан, Цезарь. Окрикнешь — и все замирают. Родители шепчут детям: Смотри, Артемка-то какой, с грозным зверем управляется. Настоящий мужчина растет, не то что некоторые.
К некоторым Артем причислял второклассника Тимофея. Тот был мал, щупл и вечно таскал на веревочной привязи такую же неказистую, чуть крупнее кошки, дворняжку. И не какую-нибудь породистую, а самую заурядную, рыжеватую, подобранную, как злословили во дворе Слава с Леной, в приюте для бездомных животных. Артем не мог понять такого выбора. Он даже как-то спросил у матери, почему Тимоха взял именно эту дворнягу, а не породистого пса. Мать, почему-то рассердившись, ответила: Друзей, Артем, не по росту выбирают. Мальчик обиделся и целый день бубнил под нос: А я бы точно не промахнулся. Я бы выбрал правильно.
А потом во дворе появилась она. Ее выбросили из старой иномарки, резко затормозившей у песочницы. Собака, визжа, попыталась бежать за уезжающей машиной, но, проделав несколько неуклюжих прыжков, замерла посреди дороги, тяжело дыша и жалобно поскуливая. Брошенная, пыльная, никому не нужная. Артем, наблюдавший эту сцену из окна, почувствовал необъяснимый укол в груди, словно осколок тонкого льда вонзился в его детское, еще не очерствевшее сердце. Но он отмахнулся от непонятного чувства, отошел от окна и уткнулся в книгу о динозаврах, подаренную дедом.
К вечеру он уже забыл о собачьей драме, с упоением гоняя по двору новенький кожаный мяч, привезенный отцом. Мяч, ударившись о турникет, неожиданно покатился прямиком к мусорным контейнерам. Артем бросился за ним и замер.
Рядом с тем самым клетчатым матрасом сидел Тимофей, а его рыжая дворняга, Верная, тревожно облизывала лежащую собаку. Та судорожно перебирала лапами, и по ее вздутому животу пробегала мелкая дрожь.
Чего смотришь? Не видишь, плохо ей? — тихо, но как-то по-взрослому устало сказал Тимофей. — Мы с Верной ее нашли. Потом за тетей Аней бегали, она живет вон в том доме, бывшая медсестра. Она сказала, что самим не справиться, надо в ветклинику. Пошла машину искать. А мы с Верной сидим, охраняем. Но ей все хуже.
Голос Тимофея дрогнул, и он отвернулся, чтобы скрыть навернувшиеся слезы. Артем, сжимая в руках мяч, смотрел на страдающее животное. И в этот момент собака, собрав последние силы, повернула голову и лизнула его по голой ноге выше кроссовка. Нежно, коротко, будто клюнула. И не ужалила, а словно передала какую-то тайну, поцеловала.
И в душе Артема что-то переломилось. Какие-то неведомые струны, о которых он не подозревал, дрогнули и зазвенели, наполняя его внезапной, жгучей и всепоглощающей жалостью. Он бросил мяч, и он, никем не замеченный, закатился под контейнер. А сам мальчик стремглав помчался к своему подъезду.
Спустя несколько минут запыхавшийся, раскрасневшийся, рыдающий Артем виснул на родителях, захлебываясь словами о собаке, о помощи, о том, что нужно ехать, немедленно, иначе будет поздно.
Щенков у Лады, как назвала собаку тетя Аня, решившая взять ее к себе, оказалось двое. Оба — крупные, крепкие, с мощными лапами. Ветеринар, пожилой мужчина с усталыми и добрыми глазами, показывая щенков Артему, который все еще дрожал от пережитого, сказал, что сама бы сука таких богатырей никогда не родила. Мальчик, считай, спас сразу три жизни.
И когда Артем, глотая слезы, просил у отца не овчарку, не добермана, а одного из этих двух неказистых, еще слепых комочков, в его голосе звучала не детская просьба, а глубокая, выстраданная решимость. Отец, посмотрев на сына новым, оценивающим взглядом, кивнул.
Спустя месяц в доме Зиминых поселился щенок по имени Бублик. Он был неуклюж, смешон и предан Артему до беспамятства. Он таскал ему тапочки, весело скакал на своих коротких лапах и зализывал лицо своим мокрым, бархатным языком.
И пусть Слава с овчаркой и Лена с доберманом по-прежнему ловили восхищенные взгляды, а на пустыре все так же тренировали грозного лабрадора, Артем был абсолютно счастлив. Он понял простую и великую истину, которую когда-то пыталась донести до него мать. Взгляды восхищения ничего не стоили по сравнению с теплой, доверительной улыбкой. А улыбался, глядя на то, как Бублик преданно виляет своим закрученным в бублик хвостом, глядя в глаза хозяину, теперь уже весь двор.
И по-доброму, с легкой, светлой завистью смотрели на неразлучную троицу — Артема, Тимофея и их верных, неказистых, но таких прекрасных друзей. Да и сама тетя Аня, казалось, помолодела, гуляя каждое утро в Зареченском парке с похорошевшей, сияющей простым собачьим счастьем Ладой.
А что до роста. Так ведь мать оказалась права. Друзей действительно не по росту выбирают. И Бублик для Артема был не просто собакой. Бублик был самым лучшим другом.