Я всегда считал, что красота должна быть функциональной. Девушка, которую пугает перспектива есть руками — не живой человек, а очень тонко выполненная инсталляция. Встретив Алису, я осознал, что моё понимание прекрасного было на уровне пещерного человека, рисующего углём на камне. Я думал, что знаю, что такое солнце, пока не обжёгся о настоящую звезду.
Я увидел её впервые на презентации чьего-то нелепого проекта «арт-пространства». Она не просто стояла в помещении — она была его законченной композицией. Мне казалось, она светилась. Она была воплощённой геометрией — где каждая линия тела, каждый изгиб брови, каждый жест был выверен с такой нечеловеческой точностью, что хотелось не любоваться, а молиться. Это была не просто красивая женщина. Это был шедевр, который по ошибке сошёл с музейного постамента и снизошёл до уровня смертных.
Меня, человека, чьим главным жизненным принципом было «не упади», вырубило на повал. Я забыл, как дышать, круги плыли перед глазами. Я был почти при смерти. Не знаю почему и как, но ноги сами пошли в её сторону. Магнетизм наверное. Заглушая панику внутри, произнёс что-то невразумительное про «энергию пространства». Она повернула голову, и её взгляд, холодный и ясный, как горное озеро, пронзил меня насквозь. Я был сражён. Я был раздавлен. Я был готов ползти за ней на коленях по битому стеклу.
На третьей неделе моего немого обожания случилось чудо. Я предстал перед ней, держа в руках единственный пропускной билет — огромный букет. Без этой взятки стражу её внимания, моя персона даже не рассматривалась.
— Знаете, — молвила моя прелесть — есть что-то трогательное в том, как вы пытаетесь быть нежным. Как большой бурый медведь, который уверен, что он — плюшевый мишка.
— Мне внезапно захотелось... хаоса. Контролируемого, разумеется. Хотите стать моим личным, одомашненным стихийным бедствием?
Это был не вопрос. Это было повеление, обёрнутое в шёлк. И я, не моргнув глазом, мысленно уже лег на спину и открыл горло. Дрессируйте, мол. Готов на всё. Лишь бы та рука, что держит хлыст, иногда опускалась, чтобы почесать за ушком.
Её квартира стала для меня продолжением этого культа. Это был не интерьер, а храм. Белые стены, на которых пыль боялась садиться, словно святотатство. Диван, по форме повторявший изгиб её тела, — священный одр, на котором нельзя было лежать. Хрустальные вазы с одиночными ветками стояли, как мощи святых. Я, архитектор, построивший не один дом, в этом святилище чувствовал себя грязным варваром.
Моим ежедневным искуплением стала кровать. Не просто спальное место, а сложный литургический объект. Каждое утро я просыпался от её лёгкого, но неумолимого толчка.
— Дорогой, подушки.
Я открывал глаза и видел её прекрасное, невозмутимое лицо и семьдесят пять тысяч декоративных подушек, которые нужно было водрузить в строгой последовательности. Это был наш утренний ритуал. Моя плата за то, чтобы вечером снова быть допущенным к этому алтарю. Однажды я спросил, зачем нужен маленький пуфик из перьев.
— Он задаёт настроение, — ответила она. В её глазах я прочёл, что настроение у неё я не задаю. И был счастлив просто находиться рядом.
Её любовь к минимализму была тотальной. В холодильнике жили три прозрачных контейнера с проростками и бутылка шампанского.
— Убери это, — взмолилась она, увидев сыр «Российский» в холодильнике. — Он визуально орёт. Я не могу находиться в одной комнате с таким кричащим безобразием.
Я научился есть на балконе, пряча за пазухой котлеты, купленные по дороге с работы. Я стал персональным тестом Алисы на пригодность. Каждый день — новый экзамен: «сможет ли мужчина существовать, не нарушая гармонии вселенной». Я проваливал его с завидной регулярностью.
...А потом случился дождь. Не её стильный, фотогеничный дождик, а настоящий ливень, с грязью, лужами и хлёсткими порывами ветра. И на моём пути, в куче мокрых опавших листьев, сидел Он. Маленький, дрожащий комок грязи с двумя чёрными бусинками-глазами. Он был настолько несчастен, что даже не пищал. Просто смотрел. И в его взгляде было столько немого укора ко всему миру, что я, жрец прекрасного, сунул его за пазуху, прямо на недоеденную котлету. Это был акт высшего святотатства. И самое человечное, что я делал за последний год.
Дорога до дома заняла двадцать минут. Я нёс его, чувствуя, как сквозь одежду протекает мокрая, грязная вода. Я нёс его, как несут снаряд, который вот-вот взорвёт мой идеальный мир. Я нёс его и думал: «Сейчас она убьёт меня. Но я умру, совершив один-единственный настоящий поступок».
Я вошёл в квартиру с видом грешника, идущего на костёр.
— Алиса...
Она обернулась. Её взгляд, тот самый, обожествлённый мой взгляд, скользнул по моим грязным ботинкам, по мокрым пятнам на полу, по моей неестественно выпирающей груди... и остановился на маленьком, грязном ухе, торчащем из-под моего пуховика.
Воцарилась тишина, которую можно было резать керамическим ножом для авокадо.
— Что это? — её голос был тихим и страшным, как предгрозовое спокойствие.
— Это... щенок. Он мокрый.
— Я вижу, что он мокрый. Я спрашиваю, что он делает в моём храме.
Я извлек щенка. Он жалко обвис у меня в ладонях, с него на идеальный бетонный пол капала мутная вода. Алиса смотрела на это, как на акт вандализма в Сикстинской капелле.
Мы мыли его час. Вернее, мыл я, а Алиса стояла рядом в резиновых перчатках и с выражением лица верховной жрицы, вынужденной совершать обряд осквернения. С него сходили слои грязи, обнажая странную, курчавую, белую шерсть. Он преображался на глазах. Из комка грязи он превращался в... что-то очень странное.
Алиса, насупившись, взяла телефон и начала листать. Щенок, чистый и пушистый, сидел посреди ванной комнаты и с достоинством взирал на происходящее. Он встряхнулся, и его шерсть встала причудливыми шнурами.
— Бедлингтон-терьер, — огласила она приговор, глядя на экран. — Породистый. Очень редкий. Стоит... — она назвала сумму, от которой у меня перехватило дыхание.
Я смотрел на этого «бедлингтон-терьера». Он был похож на ягнёнка, помешанного на химической завивке. На дорогую, элитную игрушку. Ирония судьбы была изощрённой: я, желавший принести в этот храм живое, тёплое и неидеальное, принёс очередной арт-объект. Ещё более статусный, чем её хрустальные вазы.
Алиса медленно опустилась на корточки — движение, на которое я бы прежде молился. Она протянула руку. Щенок потянулся к её пальцам и лизнул их.
— Он идеально впишется в цветовую гамму спальни, — задумчиво произнесла она.
В этот момент пёс, которого я уже мысленно назвал Баррикадом, поднял лапу и аккуратно, почти по-аристократически, пописал на ножку её дизайнерского табурета.
Воцарилась тишина. Я замер в ожидании божественной кары.
Алиса посмотрела на лужу, потом на щенка, потом на меня. И вдруг... она рассмеялась. Это был не её выверенный, серебристый смех, а настоящий, грудной, с морщинками в уголках глаз и слезинкой. Тот смех, который я видел впервые.
— Ну что ж, — сказала она, вытирая глаза. — Придётся срочно заказывать ему собственный гарнитур. Чтобы не портил мой.
И я понял: храм рухнул. И на его развалинах мы, наконец-то, начали строить свой мир.