— Сури исо?
Хозяин кабачка мотает головой. Оп са. Нету. Молодые бойцы разочарованно переглядываются, им хотелось выпить после боев на сопках. Война вроде кончилась, капитуляция подписана, а по корейским деревням бродят вооруженные японцы. Не сдались. Не признали поражения. Целых три года придется охотиться за ними, как за бешеными собаками.
Но это потом. А пока на дворе август 1945 года, корейская жара, и семнадцатилетний разведчик Гордеев думает только об одном, где ему найти водки.
ИМЯ ОТ ДРАМКРУЖКА
Начну издалека. С того момента, когда в мордовском селе Пятина отец будущего разведчика играл в любительском спектакле.
Николай Гордеев получил роль итальянца-коммуниста, который погибал на баррикадах. Героя пьесы звали Альберт. Или Альберто, кто теперь разберет эту театральную самодеятельность.
Роль настолько запала в душу, что когда родился сын, Николай решил, что быть мальчику Альбертом! Понес младенца крестить в церковь. Батюшка услышал имя, седые брови поползли вверх. Начал листать святцы, где там Альберт? Нет такого святого.
А упрямый отец настаивает: «Хочу Альбертом!»
Компромисс нашелся. При крещении записали Альфином. В миру звали Аликом. Привыкли быстро, ведь в те годы после революции как только не называли детей. Турбины, Революции, Октябрины... На фоне всей этой советской экзотики Альфин звучал почти обычно.
ЛУЧШЕ ФРОНТ, ЧЕМ ТЮРЬМА
Паинькой парень не рос. Сады соседские штурмовал, в драки лез, а когда поехал в город учиться ремеслу, вообще разгулялся. Ремесленное училище номер два славилось по всему Саранску. Местная шпана оттуда творила такое, что взрослые качали головами. Родители Алика собрались на семейный совет.
— Может кончить плохо, — сказал кто-то из родственников.
Отец помолчал, потом встал и сказал, мол, пойду в военкомат. У сына была бронь от фронта, он работал на пенькозаводе. Но Николай Гордеев настоял, чтобы бронь сняли. Пусть идет добровольцем. Семнадцать лет исполнилось в августе 1943-го, а в сентябре уже пришла повестка. Решили, что армия исправит.
Направили на пулеметные курсы.
В казармах жили, но форму не давали, ходили кто в чем. На выходные отпускали домой, чтобы родители накормили. Два месяца учили управляться с Максимом — станковым пулеметом. Само оружие весит немного, килограммов восемь, зато станок тридцать два килограмма. Вот и таскай.
Раз в неделю выходили на полигон стрелять. В овраге рельсы положили, по ним вагонетка с фанерной мишенью ездит. Капитан-инструктор дергает за веревку, мишень движется. Новобранцам выдают по двадцать пять патронов, набивай их в ленту и стреляй. Попал семь раз из двадцати пяти — молодец, зачет. Гордееву везло, ему доставалось тело пулемета нести, а не станок.
Правда, весь этот пулеметный опыт потом не пригодился.
«Потому что в разведке другое требовалось», — рассказывал позже Альберт Николаевич.
МАЙОР В ТЕМНОТЕ
Ноябрь 1943-го. Новобранцев грузят в товарняки, они едут на восток! Больше месяца в пути. Приморский край, поселок Смоляниново. Штаб 40-й стрелковой. Молодых распределяют по частям. Гордеева определяют ординарцем к ротному.
«Который на побегушках бегает», — так объяснял он потом суть этой должности.
Март 1944-го. Вечер. Керосина нет, электричества тоже. В коридоре казармы темнота такая, что руку перед носом не видно. Алик получает приказ собрать всех отделенных! Мчится исполнять, вылетает из комнаты, в коридоре кого-то сбивает с ног.
Хватается руками, оказываются твердые погоны, фуражка. Офицер! «Караул... гауптвахта на трое суток», — пронеслось в голове.
— Фамилия? — голос из темноты.
— Курсант Гордеев, — выдавил Алик.
Пауза. Сердце колотится. Сейчас отправят на губу.
— Служить в разведке хотите?
— Так точно хочу! — не раздумывая, выпалил парень.
Утром выяснилось, что сбил он с ног майора, начальника разведки дивизии. Но тот не обиделся. Наоборот, взял паренька к себе. Так случайное столкновение в темноте решило судьбу. Алик попал в пятую отдельную моторазведроту.
ВЫБРОСИЛИ ИЗ САМОЛЕТА
Началась настоящая учеба. Прыжки с парашютом — три раза. Сначала со ста метров, потом двести пятьдесят, потом пятьсот. Испугаться не успел. Подходит очередь, два здоровых сержанта хватают под руки и выкидывают из люка. Карабин привязан проволокой к парашюту, раскрывается автоматически. Говорили, что кто-то разбился, но сам Гордеев тел не видал.
Рукопашным занимались мало. Зачем драться кулаками, когда у каждого ППШ, пистолет ТТ и финский нож? Но языка взять живым, тут нужны приемы. Вот и отрабатывали захваты, болевые, броски. До синяков, до растяжений, до надрыва.
А потом марш-броски по тайге. Полная выкладка тридцать два кило. Автоматы, магазины, шесть гранат-лимонок, лопатка, фляга, противогаз, каска, патроны россыпью. Сколько километров намотали, никто не подсчитывал.
Зачем готовят так серьезно, объясняли на политинформациях. Японская империя, дескать, только ждет удобного момента напасть. Надо быть готовыми. Вопросы задавать не полагалось. А вот есть хотелось страшно. Американский белый хлеб давали. Но суп... Горячая водичка, которую называли «шрот». Никакого навара, никакого жира. Все для фронта, конечно. Но желудок-то не понимает патриотизма, он просто хочет жрать.
СОПКА «ОФИЦЕРСКАЯ»
Пятое августа сорок пятого. Разведроту выводят к самой границе. На следующий день командир собирает офицеров и ставит задачу. Ночью форсируем рубеж. Вырезаем японскую заставу. Молча, без выстрелов.
— Как границу-то переходить будем? — спрашивает кто-то из сержантов. — Там же колючки три полосы.
— Пограничники коридор приготовят, — отвечает ротный. — Проскочите быстро.
Действительно, ночью обнаружили проход. Свои постарались, прорезали аккуратно. Между рядами колючки обычно натягивают тонкую струну из стали. Попадешься, весь изрежешься, выбраться невозможно. Но тут чисто. Проползли гуськом. Дальше тайга. Идут пять километров — тишина. Ни звука. Где японцы? Непонятно.
Вдруг останавливаются. Ротный получил по рации новый приказ. Заставу искать не надо. Меняем план. Видите сопку впереди? Называется «Офицерская». Берите ее.
Алик смотрит на высоту. Даже в темноте видны бетонные укрепления. ДОТы. Штуки три точно, может больше. Вокруг дзоты деревянные, их больше двух десятков. Каждый с пулеметным расчетом внутри. И вся эта красота обмотана колючкой на железных кольях.
Саперы работают в темноте. Режут проволоку, делают лазы. Час возятся. Потом сигнал, всё готово. Время три часа ночи. Командир взмахивает рукой — вперед!
Ползут. Земля холодная, мокрая от росы. Локти скользят. Дышать тяжело, а сердце колотится. Сколько ползли? Может час прошел, а может всего минут двадцать. Время тянется странно. До бетонных громадин остается совсем ничего — шагов пятьдесят, не больше.
И тут грохот. Японские пулеметы открывают огонь сразу все. Трассеры летят над головами красными полосами. Свист пуль. Разведчики вжимаются в землю.
Молодые бойцы вжались в землю. Пули свистят над головами. Но самое страшное, это японские гранаты. Перед взрывом шипят. Лежишь и не понимаешь, где она? Рядом шипит или за три метра?
«Лежишь и ждешь — когда же рванет», — так описывал Гордеев эти минуты.
Командир, старлей Белятко, вскочил на ноги. Крикнул: «За мной!» и тут же упал. Пуля в голову. Старшина Лысов, хоть и ранен был в руку, скомандовал отступление. Отползли. Собрались с силами. Пошли снова.
С третьего раза получилось. Не в лобовую атаку, а хитростью. Подползли совсем близко к железобетонным коробкам. Теперь главное забраться наверх. Один, второй, третий. Карабкаются по шершавому бетону. Вот и вентиляционная труба торчит. Широкая такая, в нее гранату легко протолкнуть.
— Давай лимонки! — шепчет кто-то.
Передают по цепочке. Штук десять набралось. По одной бросают в черное отверстие. Последняя улетает, все отпрыгивают в сторону. Ждут. Глухой удар где-то в недрах бетонной махины. Потом еще. И еще. Из амбразуры повалил густой дым. Изнутри ни звука.
Со вторым ДОТом так же. С третьим. Деревянные дзоты проще, туда гранаты просто через бойницы швыряют. Взрывы, треск горящего дерева, крики. Потом тишина.
Высота взята. Начинает светать. Разведчики оглядываются. На склоне лежат тела. Считают — тридцать человек. Почти треть отряда. Собирают документы с убитых, складывают в вещмешок. Потом придет похоронная команда.
Через несколько месяцев Гордееву вручат медаль «За отвагу». Еще троим солдатам тоже. Старшине Лысову дадут орден Красного Знамени, он, раненый, продолжал командовать. Одному сержанту — Красную Звезду.
ЛОШАДИ В ВОДЕ
После боя предстоит новая задача. Форсировать Тумынь, разведать обстановку в городе с таким же названием. Река узкая, метров двадцать. Но течение бешеное — войдешь по пояс, и сносит. Повезло, что в отряде служили опытные сибиряки. Мужики за сорок, бывалые. Посовещались, ушли куда-то. Вернулись — ведут трех лошадей. Упряжь японская, добротная.
Придумали хитро. Плащ-палатки взяли, камней в них навалили, связали, на коней навьючили. Сели по двое верхом — и вперед! Лошадей течением сносит, но с таким грузом они дно держат. Переправились. Первый шаг на корейскую территорию.
У туннеля поймали японского солдата. Допросили через переводчика, и он рассказал, что в городе целая дивизия сидит. По рации доложили командованию. Они ответили, мол, спрячьтесь. Едва забрались в туннель, как небо расчертили огненные полосы. Катюши работают. Три часа длился ад. Ракеты летят с воем, земля дрожит от разрывов. Страшно так, что хуже не бывает.
Когда подошли к городу, японцев там уже не было. То ли все погибли, то ли разбежались. Вдоль дороги валяется брошенное оружие, амуниция, рюкзаки. На сотню метров растянулось. Побросали все и драпанули.
ОХОТА НА ПРИЗРАКОВ
Капитуляция подписана. Император Японии объявил о прекращении сопротивления. Но многие японские солдаты не подчинились. Особенно те, кто был в Корее. Прятались в горах, по деревням рыскали. Грабили, убивали, насильничали. Корейцы их боялись.
Разведроту подняли и сказал, что будете ловить отказников. Два-три раза за неделю выезжали. Получали информацию, что в такой-то деревне японцы появились. Едут, окружают дом. Предлагают через корейца-переводчика сдаться. В ответ либо молчание, либо выстрелы. Переговоры закончены.
В 1946-м роте дали бронетранспортеры. Вот тогда стало проще. Окружают дом БТРами, открывают огонь из крупнокалиберных пулеметов. Корейские постройки легкие — четыре столба, между ними плетеная стена с глиняной обмазкой, окна бумажные. Через минуту дом превращается в решето.
Потом бойцы подходят к дверям. Встают по бокам. Один выбивает дверь ногой. Второй и третий выставляют стволы и выпускают длинную очередь веером. Только после этого заходят. Осторожно. Бывало, что раненый японец успевал дать очередь напоследок. Тогда еще один советский солдат не возвращался домой.
Последняя такая операция произошла в сорок восьмом году. Три года охотились. Семь человек погибло за это время.
ВОДКА В ЧАШЕЧКАХ
Но в целом жизнь наладилась. Кормили отлично, особенно после голодного Дальнего Востока. Молоко, яйца каждый день. Каша густая с мясными кусками. Сто граммов спирта на брата. А кто захочет, может в корейском ресторанчике поесть за копейки.
Самые важные корейские слова Альберт Николаевич запомнил на всю жизнь. Стандартный диалог:
— Сури исо?
Это значит: водка имеется?
Если хозяин отвечает «оп са» — значит, нету. Тогда идешь дальше. А если говорит «исо» — значит, есть. Тогда добавляешь: «чокам-чокам». Налей немного.
Корейская водка слабенькая, градусов тридцать. В деревянных чашечках маленьких подают. Закуска экзотическая. Устриц пробовал, не понравилось. Живые, под вилкой шевелятся. Вкус никакой, как холодец пустой. Зато персики японские огромные, размером с кулак мужской. Трех-четырех хватит, чтобы наесться.
Запомнилась одна картина в японском дворике. Яблоня растет, вся кривая, скрюченная, листьев нет совсем. Но яблоки висят. И каждое завернуто в тонкую рисовую бумагу. Аккуратно так, бережно. Вот это трудолюбие.
ПОДАРОК ДЛЯ СЕСТРЕНКИ
В сорок девятом начали отправлять японских пленных домой. Дивизию перебросили в Приморье, в Находку. Корабли ходили на Кюсю и Хоккайдо. В порту разрешали солдатам сходить на берег погулять, но группами и с переводчиком. Оружие на судне оставляли.
Гордеев перед демобилизацией в одну такую поездку попал. Купил белое шелковое кимоно. Для младшей сестры Люси — ей семь лет было. Привез домой в Саранск. Показал матери. Та посмотрела, покрутила в руках, да, красиво, но не практично. Взяла ножницы и перешила в обычное детское платье. Так экзотика Дальнего Востока превратилась в советскую повседневность.
ГЛАВНОЕ — ЗАВОД
Когда много лет спустя Альберта Николаевича просили рассказать о войне, он соглашался. Говорил о контузии, о штурмах сопок, о медалях, о корейской водке. Но в конце обязательно добавлял с особой гордостью:
«И напишите, пожалуйста, что сорок пять лет отработал на Механическом заводе!»
Вот что он считал главным достижением. Не разведку. Не парашютные прыжки. Не награды от Ким Ир Сена. А честный многолетний труд у станка. Таким было поколение — скромным и трудолюбивым.