Если бы мне лет десять назад сказали, что главным стратегическим ресурсом в моей жизни будет не карьера, не сбережения в банке и даже не заначка от жены, а тёща, я бы, наверное, расхохотался в лицо предсказателю. Но сейчас, сидя на кухне и украдкой поедая котлету, которую она лично для меня и спрятала от «этой мотовки Ленки, которая мужа морозит», я с уверенностью могу сказать: тёща – это не испытание. Это стихийное бедствие, облеченное в форму заботы и вооруженное фразой «А я тебе говорила!».
Знакомство наше было эпичным. Лена привела меня в гости, представила своей маме, Тамаре Васильевне. Та осмотрела меня с ног до головы, буд я не потенциальный зять, а подозрительный гриб, выросший на её огороде. Взгляд был оценивающим, пронзительным, рентгеновским.
– Ну, здрасьте, – сказала она, и в этом «здрасьте» слышалось: «И долго ты, голубчик, собираешься тут продержаться?»
Потом был ужин. За этим ужином я узнал, что моя профессия «айтишник» – это «не мужская работа, чик-чиркнул по клавишам и деньги получил», что моя машина – «жестянка на колесиках», а мои планы на будущее – «несбыточные фантазии». Я уже чувствовал себя полным ничтожеством, как вдруг Тамара Васильевна, отрезав мне гигантский кусок её фирменного шоколадного торта, изрекла:
– А есть-то будешь? Худой, как велосипед. Ленка, ты его хоть кормишь иногда? Или только на пицце сидите? Явно сидите. По глазам вижу.
И вот этот переход от тотального уничтожения к тотальной заботе сбивал с толку полностью. Я не знал, то ли обижаться, то ли благодарить. Это, как я позже понял, и есть основа её стратегии – вывести из равновесия, а затем закрепить результат котлетой.
Мы поженились. И тут началось самое интересное. Тамара Васильевна, пользуясь тем, что живет в соседнем доме, стала незримым (а иногда и очень зримым) участником нашей семейной жизни.
Однажды субботним утром я пытался починить капающий кран. Задача для мужчины, что называется, «на раз плюнуть». Я плюнул. Раз, второй, десятый. Кран, вместо того чтобы перестать капать, начал подтекать уже в двух местах. Я обложился инструментами, облился водой, покрылся потом и тихо ненавидел сантехнику как явление.
В этот момент, без стука и звонка, как призрак, в ванной появилась Тамара Васильевна. В руках у неё была сумка-тележка, набитая, как выяснилось, всем необходимым для выживания в условиях пост-апокалипсиса, включая запасные прокладки для кранов трёх разных калибров.
Она молча, с видом оперного певца, выходящего на сцену, отодвинула меня локтем, заглянула в недра смесителя, фыркнула и произнесла:
– Дюймовый ключ где? Нет, не тот. Тот, что позеленее. И молчи уже, не мешай.
Я, ошеломленный, подал. Пятнадцать минут она колдовала над краном, ворча что-то про «руки-крюки» и «нынешнее образование». Потом повернула вентиль – капля прекратилась. Она вытерла руки о приготовленное мной же полотенце, посмотрела на меня с безграничной жалостью и сказала:
– В следующий раз, «айтишник», зови профессионалов. Или меня. Котлеты на столе, остынут.
И ушла. А я стоял мокрый, побежденный, но счастливый, потому что кран не тек, а на столе действительно лежали котлеты. И это были лучшие котлеты в мире.
Были, конечно, и более драматичные эпизоды. Например, Великая Битва за Шкаф. Лена попросила меня перевесить штангу в платяном шкафу повыше. Я, вооружившись дрелью и самоуверенностью, принялся за работу. Тамара Васильевна в это время как раз зашла «на минуточку, передать соленья».
Увидев меня с дрелью, она замерла на пороге, как путешественник, увидевший йети.
– Ты… ты что собрался делать? – спросила она ледяным тоном.
– Штангу перевешиваю, – бодро отрапортовал я.
– В этот шкаф? В несущую стену? – её голос дрогнул. – Дитя мое неразумное, да тут же арматура! Ты сейчас просверлишь проводку, зацепишь трубу отопления! Мы все взлетим на воздух! Лена! Лена, выйди сюда! Твой муж решил нас похоронить под завалами гипсокартона!
В итоге штангу перевешивал «профессионал» – её знакомый сантехник дядя Ваня, который, осмотрев стену, сказал: «Да тут и гвоздь-то не вобьешь, бетон». А Тамара Васильевна всю неделю смотрела на меня так, будто я лично пытался подложить ей бомбу под подушку.
Но абсолютный хит нашей совместной истории – это, конечно, история с грибами.
Осень. Я, вдохновленный youtube-роликами, решил доказать всему миру и, в частности, Тамаре Васильевне, что я не только в компьютере ковыряться умею. Решил пойти в лес за грибами. Не просто пошел, а с размахом – купил корзину плетеную, ножик складной, компас (зачем – до сих пор не знаю). Лена смотрела на мои сборы с ужасом, но молчала. Тамара Васильевна – нет.
– По грибы? – фыркнула она. – Ты поганку от сыроежки отличишь?
– Конечно! – обиделся я. – У меня же есть приложение на телефоне! Оно по фото определяет.
Она посмотрела на меня так, будто я предложил ориентироваться в лесу по полету птиц и мху на деревьях. Молча, с чувством собственного достоинства, она ушла к себе и вернулась с огромным, потрепанным жизнью атласом грибов 1978 года издания.
– На, – сказала она, суя мне в руки книгу. – Телефон твой сядет. А это – на века. И слушай сюда: если сомневаешься – не бери. Белый – с толстой ножкой, снизу губка. Лисички – воронкой. Ну, и если что… – она грозно посмотрела на меня, – первым делом звони мне. Не Лене. Мне. Понял?
Я кивнул, чувствуя себя этаким грибным десантником, получившим напутствие от генерала.
В лесу было прекрасно. Я ходил, наслаждался природой, дышал воздухом и… находил грибы. Сначала сомневался, сверялся с атласом, потом вошел во вкус. Моя корзина наполнялась с устрашающей скоростью. Я был на седьмом небе. Я – добытчик, я – кормилец, я – настоящий мужчина, который не боится леса!
Вернулся я домой победителем. Лена ахнула при виде моей добычи. Я уже представлял, как мы будем жарить грибочки с картошечкой, как буду скромно отмахиваться от похвал.
И тут, как по зову грибного радара, появилась Тамара Васильевна. Она вошла, оценивающе посмотрела на мою корзину, стоявшую в прихожей, и лицо её вытянулось.
– Это что? – тихо спросила она, указывая пальцем на мои трофеи.
– Грибы… – сдался я.
Она медленно, с театральными паузами, начала разбирать мою корзину.
– Это… – она подняла красивый, крепкий гриб, – сатанинский гриб. Ядреный, до летального исхода. Это – ложная лисичка. Вызовет галлюцинации и расстройство желудка на неделю. А это… о, господи! – она отшвырнула от себя какой-то невинный на вид грибочек, – бледная поганка! Семен, ты что, нас всех в гроб вогнать решил? Ты собрал себе полную корзину смерти! Тут из всего съедобного только два подберезовика и один мухомор!
Последний был, конечно, шуткой. Но в тот момент я был готов поверить, что и мухомор я собрал как деликатес.
Великий Грибной Поход закончился полным разгромом. Всю мою добычу, с моими слезами и причитаниями «жалко труда», Тамара Васильевна высыпала в мусорный бак. Вечером мы сидели на её кухне и ели жареную картошку с солеными огурцами. Было обидно, досадно, но почему-то очень смешно.
– Ничего, – сказала Тамара Васильевна, подкладывая мне в тарелку самый большой кусок. – Зато живые остались. Грибник из тебя, Семен, как из меня балерина. Лучше уж компьютеры свои чиркай. Это ты умеешь.
И в этой фразе не было ни капли упрека. Была констатация факта и… какая-то грустная нежность.
Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что Тамара Васильевна – это не монстр и не критик. Она – мой личный, гиперопекающий антигерой. Она – тот, кто всегда скажет горькую правду, но первая же примчится на помощь с супом и мазью от радикулита. Она может разнести в пух и прах мою попытку повесить полку, но будет хвастаться перед соседками моей (несуществующей) карьерной продвижением.
Она – часть семьи. Странная, колючая, временами невыносимая, но – своя. И когда я вижу, как она, прикорнув в кресле, держит на руках нашу новорожденную дочку, и на её лице, обычно строгом, расцветает улыбка такой безмерной нежности, я понимаю, что все эти битвы за краны, шкафы и грибы – всего лишь ее своеобразный, смешной и бестолковый язык любви.
И знаете что? Я бы не променял эту войну ни на какой мир. Потому что за ней всегда следуют ее котлеты. А они, черт возьми, того стоят.