А октябрь уж к концу клонился, отступая последним багровым, болезненным заревом, что цепко цеплялось за остроконечные ели, словно грешная душа за грехи земные. День окаменел и вымер, и в деревушке, затерянной меж лесов болотистых и низких холмов, воцарилась тишина, столь глубокая, что, казалось, слышно было, как время само себе шепчет на ухо. Воздух же, густой и студеный, обволакивал всё и вся: и покривившиеся избы, и пожелтевшие травы, и пахнул не просто дымом, а чем-то древним, печальным, словно памятью о тысячелетиях, уснувших в сырой земле.
В одной из таких изб, низкой и почерневшей от времени, дед Архип, костистый старец с лицом, испещренным морщинами, как старинная карта неведомых царств, готовился к ночи. Приготовления же сии были не простые, не для живых, а для тех, чей мир, Навь, в сию пору должен был сомкнуться с миром Яви. Готовил он — свечу восковую, толстую, в которую вплел он сушёный зверобой, что отгоняет тени недобрые, и чертополох, чей колючий дух лешему не по нутру. Внучка же его, Алина, дитя тихое с глазами, как две капли ночной воды, сидя на лавке, взирала на действия деда, и в груди её юной теснилось чувство, смешанное из страха и любопытства неукротимого.
— Дед, а отчего ж именно ночью врата отворяются? — прошептала она, и шёпот её пропал в тяжком воздухе горницы, будто его поглотили сами стены, помнившие, небось, и не такое.
Дед Архип повернул к ней своё лицо, освещённое неровным светом лучины, и казалось, что это взирает на неё лик самого времени, молчаливого и всеведущего.
— А потому, дитятко, — молвил он, и голос его был похож на скрип старого дерева, — что занавес сей, что разделяет миры, тоньше паутины становится. И владыка её, Велес, скотий бог, что и по лесам тёмным бродит, и по границам меж мирами ходит, отпирает врата сии ключом изо льда и ветра. И тени праотцов наших, покинув свои пристанища в Нави, стремятся к огоньку живому, дабы взглянуть на потомков своих, грешных и суетных.
Свеча же, готовая, была водружена на стол дубовый, почерневший от времени, а рядом — краюха хлеба, чёрного, как сама земля, да горшочек с мёдом, что солнца былого хранил в себе сладость. Треба сия, простая, но исполненная тайного смысла, предназначалась тем, кого глаз не видит, но душа чувствует.
Когда же последний отблеск дня угас, будто свечу задул неведомый великан, они вышли во двор. Небо висело над головою чёрное, как смоль, и усеяно было бесчисленными очами-звёздами, взиравшими на землю с холодным, непостижимым любопытством. Иней, словно серебряная плесень, уже ложился на пожухлую траву, и каждый шаг отдавался в костях леденящим холодком.
Дед зажёг свечу, и пламя её, живое и трепетное, бросило на их лица не свет, а какие-то колышущиеся тени, отчего дед Архип казался ещё древнее, а Алина — призрачнее, словно дитя из самого того мира Нави. И пошли они вокруг избы, ставя в оконца и у ворот лампады малые, и каждый огонёк был не просто светом, а молчаливым словом, обращённым в вечность: «Мы здесь. Мы помним. Не забудьте и вы нас».
— Огонь сей, — ворчал дед, и пар изо рта его стелился призрачным дымком, — есть язык наш предкам. Им и говорим, и защищаемся, и зовём.
Вернувшись же в избу, сели они у печи, что пылала нутром своим багровым, и слушали. А слушать было что! Ночь вокруг ожила, зашептала, застонала. Вой ветра в трубе казался уже не просто воем, а плачем душ, заблудившихся в тёмных перелесках Нави. Шорох за стеной — не мышиной вознёй, а осторожными шагами того, кто пришёл из-за занавеса послушать дыхание живых. И в груди у Алины не было страха, а лишь великая, торжественная грусть, и думала она о бабке своей, покойной, и чудилось ей, что видит она не лицо, а некий образ, сотканный из тёплого воспоминания и ночного сумрака.
Дед же, меж тем, поднялся, взял чашу деревянную, налил туда мёду, тёмного, как густая ночь, отломил хлеба.
— Примите, праотцы, — произнёс он, обращаясь к двери, за которой лежала тьма, густая и почти осязаемая. — Храните род наш, малый и грешный, в сию зимнюю пору, даруйте мудрости немножко, да силы, дабы пережить стужу.
Просидели они так до самых первых петухов, а может, и дольше, ибо время в такую ночь течёт иначе, извиваясь, как змей. Алина задремала под монотонное потрескивание поленьев, и привиделся ей сон диковинный: стоит на опушке, среди деревьев, что подобны великанам застывшим, медведь исполинский. Шерсть на нём темна, как ночь.И глаза у медведя — не звериные, а мудрые, глубокие, как само небо ночное, и смотрели они на неё, и был в том взгляде весь мир: и спящая земля, и память веков, и тихое обещание, что не всё ещё кончено, что круговорот жизни вечен.
Разбудил её луч утренний, бледный и робкий, пробившийся сквозь заиндевевшее стекло. Свеча догорела, и на столе лежала лишь лужица воска, застывшая в причудливой форме, будто карта неведомой страны. Дед же, согнувшись, спал в кресле своём, и казался он теперь не страшным волхвом, ведущим беседы с тёмными силами, а просто усталым стариком.
Алина же, выйдя на порог, ахнула. Воздух был чист, колок, и земля лежала в инее, сверкающем, словно её убрали в хрустальный саван. А на самом крыльце, на грубых досках, лежала ветвь рябины, алая-преалая, и ягоды на ней горели, как капли крови, пролитой самой ночью. Знак. Знак того, что их тихое бдение было услышано, что треба принята, и что связь меж мирами, пусть на миг, но состоялась.
Велесова Ночь отступила, унося с собой тени и шёпоты. Врата захлопнулись. Но в душе у Алины осталось нечто большее, нежели было вчера: чувство причастности к чему-то необъятному, к великой цепи, что тянется из тьмы веков в грядущее, и звено в сей цепи — она сама. И шла она в избу, неся алую ветвь, а на душе было и торжественно, и спокойно, ибо знала она теперь твёрдо: зима придёт, мороз скова́ет землю, но под снежным покровом будет биться жизнь — тёплая, вечная, хранимая самой памятью мира.