Первого декабря тридцать четвертого года Ленинград жил обычной жизнью. В Смольном проходили партийные собрания, планерки, бумажная волокита. Сергей Миронович Киров поднимался по лестнице на третий этаж, не зная, что через несколько минут его имя войдет в историю не только как политического деятеля и Первого секретаря Ленинградского обкома ВКП(б), но и как человека, ставшего жертвой самого загадочного политического преступления в СССР.
За углом, в боковом коридоре, его поджидал человек с револьвером.
В 16:30 прозвучал выстрел. Но кто же на самом деле стоял за преступлением в отношении одного из самых влиятельных большевиков? Ревнивый муж, политические заговорщики или сам товарищ Сталин?
Девяносто лет спустя эта загадка продолжает волновать историков.
Выстрел в коридоре
Леонид Николаев знал план здания как свои пять пальцев. Тридцатилетний бывший партийный функционер, исключенный из партии за отказ ехать работать в провинцию, а потом восстановленный со строгим выговором. В кармане лежал партийный билет — пропуск в святая святых ленинградской власти. В другом кармане был револьвер системы «Наган», который партийцы тех лет носили совершенно легально.
Первого декабря он пришел в Смольный якобы за пригласительным билетом на вечернее собрание в Таврическом дворце. Бродил по коридорам, ждал удобного момента. Длинные коридоры с высокими потолками и лепниной эхом отдавали шаги.
«Прошло времени немало, сперва с убедительными просьбами, потом от косвенных до прямого предупреждения, но ничто не помогает. Настал момент действия», — писал он в дневнике незадолго до случившегося.
Около половины пятого показался Киров. Шел быстро, как всегда, к своему кабинету. За ним, шагах в двадцати, следовал охранник Михаил Борисов, так было заведено. Сергей Миронович терпеть не мог, когда охрана маячила рядом, и ругался, если чекисты попадались на глаза. Но именно в этот день Борисов почему-то отстал. Киров свернул в узкий боковой коридор и остался один на один с Николаевым.
Леонид подбежал сзади и выстрелил. Потом попытался покончить с собой, но что-то произошло, и он упал в обморок. Дежурный Архип Кузнецов услышал выстрел и поднял тревогу. Прибывшие на место обнаружили Кирова без признаков жизни и лежащего без сознания Николаева.
Версия первая: ревнивый муж
Первой на допрос вызвали Мильду Драуле. Странно, не правда ли? Жену преступника привели в кабинет уже через пятнадцать минут после выстрелов. Словно ее специально ждали в Смольном. Тридцатитрехлетняя латышка с дефектом речи, так называемой «заячьей губой», работала в одном из отделов обкома. Внешность у нее была более чем скромная, но именно вокруг Мильды сразу закрутились самые пикантные слухи.
По Ленинграду поползли шепотки о тайном романе между женой Николаева и самим Кировым. Сергей Миронович слыл большим любителем женского общества, особенно балерин Мариинского театра. Говорили, что во дворце Кшесинской устраивались шумные вечеринки с участием партийного лидера. А Мильда, мол, прислуживала на таких мероприятиях и стала одной из «подружек» всесильного секретаря обкома.
Версия выглядела правдоподобно. Обиженный муж узнает о неверности жены, решает отомстить сопернику. Классическая бытовуха, которая случается в любые времена. Только вот доказательств не нашли. В дневнике Николаева, который он вел с маниакальной тщательностью, ни слова о подозрениях насчет жены.
«Я на все буду готов, если никто не отзовется, ибо у меня нет больше сил», — писал он Кирову, но не о ревности речь.
Мильду допросили и больше к этой версии не возвращались. Видимо, руководству не нравилось, что история бросает тень на моральный облик покойного вождя. Женщину исключили из партии в декабре, арестовали в том же месяце, а десятого марта тридцать пятого года расстреляли. Вместе с ней под репрессии попали мать Николаева, его братья, сестры, родственники жены. Всех, кто мог что-то знать, стерли в порошок.
Версия вторая: зиновьевский заговор
Утром второго декабря в Ленинград специальным поездом прибыла московская комиссия. Сталин, Молотов, Ворошилов, Ягода — вся верхушка страны. На перроне, говорят, генсек не сдержался и дал пощечину начальнику ленинградского НКВД Филиппу Медведю.
«Не уберегли!» — гневно бросил вождь.
Хотя достоверность этой сцены вызывает сомнения.
Сталин лично допрашивал Николаева. Преступник держался вызывающе, дерзко отвечал на вопросы. Твердил, что действовал один, по собственному почину. Но в Москве уже созрело другое решение, нужно было найти политический след преступления.
К Николаеву в камеру подсадили осведомителя, который «случайно» выведал нужную информацию. Оказалось, что больше десяти лет назад будущий "киллер" работал в комсомоле с людьми, которые потом стали сторонниками Троцкого и Зиновьева.
Этого хватило. Восемнадцатого декабря газета «Ленинградская правда» назвала Зиновьева и Каменева «фашистским отребьем». Быстро состряпали дело о «террористическом центре», во главе которого якобы стояли бывшие оппозиционеры. Военная коллегия Верховного суда рассматривала дело всего два дня — с двадцать восьмого по двадцать девятое декабря.
Вместе с Николаевым расстреляли еще тринадцать человек. Зиновьева и Каменева пока только посадили и дали десять и пять лет соответственно. Но это была лишь репетиция. Через два года, в августе тридцать шестого, их тоже поставят к стенке «в связи с вновь открывшимися обстоятельствами». А преступление в отношении Сергея Кирова станет спусковым крючком для Большого террора. За первый квартал тридцать пятого года население Ленинграда сократилось на 11-12 тысяч человек.
Версия третья: сталинский след
В народе версии про зиновьевистов не поверили. По стране поползла крамольная частушка:
«Ах, огурчики мои, помидорчики! Сталин Кирова убил в коридорчике!»
Получить за такие стишки можно было статью, но люди все равно шептались. Слишком уж подозрительным выглядело преступление, слишком удобным для генсека.
Действительно, от смерти Кирова Сталин получил колоссальную выгоду. Во-первых, убрал возможного конкурента, так как поговаривали, что харизматичного ленинградского лидера могли выбрать генеральным секретарем вместо мрачного грузина. Во-вторых, получил прекрасный повод для расправы с оппозицией. В-третьих, запугал партию. После убийства Кирова все поняли, что абсолютно никто не застрахован.
Но самое подозрительное было поведение охраны в тот день. Михаил Борисов, личный охранник Кирова, который никогда не отходил от шефа, вдруг отстал в самый критический момент. По одной версии, его отвлек сотрудник НКВД Дурейко, попросивший закурить. Борисов остановился на десять-пятнадцать секунд, Киров успел свернуть в боковой коридор и остался без защиты.
На следующий день Борисова везли на допрос к Сталину. Ехал в кузове грузовика, скорость не превышала тридцати километров в час. И вдруг дорожное происшествие. Грузовик врезается в дом, охранник ударяется головой и погибает на месте.
Какие удобные совпадения! Единственный человек, который мог рассказать правду о событиях первого декабря, замолчал навеки.
Писатель Владимир Карпов утверждал, что Сталин после убийства Кирова «похудел, замкнулся, ходил мрачный, убитый горем». На даче в Кунцево он сказал: «Совсем... осиротел». Но многие считали эти страдания театральной игрой.
Неожиданные зацепки
В суете первых часов следователи обнаружили в записной книжке Николаева странную запись: адрес и телефон германского консульства в Ленинграде.
Что искал безработный партиец у немецких дипломатов? На этот вопрос ответа так и не нашли. Более того, консул Рудольф Зоммер на следующий день после случившегося внезапно, без обычных уведомлений, выехал в Финляндию. Совпадение или бегство?
Германский след быстро замяли, в тридцать четвертом году Советский Союз еще поддерживал дипломатические отношения с Гитлером. Но сама по себе эта деталь наводила на размышления. Неужели за спиной у Николаева стояли зарубежные кукловоды? Или он просто пытался получить визу, мечтая сбежать за границу после убийства?
Зато дневник Николаева, рассекреченный только в две тысячи девятом году, пролил свет на истинные мотивы. Низкорослый, нескладный, с руками, свисавшими ниже колен, он страдал манией величия и жаждал войти в историю.
«Мой выстрел будет подобен выстрелу Желябова», — писал он, сравнивая себя с народовольцем, убившим Александра Второго.
Николаев мстил не столько Кирову лично, сколько всей партийной системе, которая не оценила его. После увольнения из института истории партии он остался без работы и продовольственного пайка.
«Хоть самого себя ешь — нет ни денег, ни продуктов... Для себя у них — гаражи с автомобилями, а для нас — сырой хлеб», — записывал он с горечью.
Вот она, настоящая подоплека преступления, и обычная обида мелкого чиновника на большую политику.
Эпилог
Леонида Николаева расстреляли двадцать девятого декабря тридцать четвертого года. Вместе с ним погибли тринадцать человек, объявленных соучастниками. Мильду Драуле казнили десятого марта следующего года. Она так не призналась в романе с Кировым. Сталин использовал преступление для развязывания террора, унесшего жизни полутора миллионов человек.
А правда? Скорее всего, она лежит на поверхности и разочарует любителей конспирологических теорий. Психически неуравновешенный неудачник, озлобленный на весь мир, решил прославиться самым радикальным способом. Никаких зиновьевистов, никаких указаний сверху, никаких германских агентов. Просто человеческое отчаяние, принявшее убийственную форму.
До наших дней в кабинете-музее Кирова в Санкт-Петербурге стоит его рабочий стол. На столешнице лежит стопка недописанных бумаг, которые первый секретарь ленинградского обкома так и не успел подписать первого декабря тридцать четвертого года.