Большинство детей представляют учителей (и взрослых вообще) недалекими, невнимательными, туповатыми, ничего не понимающими и не замечающими. Учителя нередко сами провоцируют о себе такое мнение. Моя первая учительница минимум в трёх ситуациях – и я их отлично помню – должна была меня одернуть, со мной поговорить. Все они произошли не в первом классе, а в третьем. Первый случай был грубым нарушением поведения на уроке с моей стороны; второй случай – письменной негативной оценкой собственного класса; а третий – когда я без видимых причин рыдал на нескольких уроках подряд и не мог остановиться. Эти случаи выпадали из общепринятых рамок, и не были провоцированием педагога на негативную реакцию (даже во втором случае).
Но никакой реакции учителя на эти случаи не последовало. И я был уверен в том, что учитель ничего не замечает (и одноклассники в двух случаях, судя по всему, тоже были в этом уверены). Хотя не заметить было трудно. Любой, кто будучи взрослым (или даже студентом) выходил на место учителя, тот знает, что с учительской позиции видно всё, что происходит в классе (да и на переменах заметно гораздо больше, чем кажется детям).
Вряд ли учительница не проявила реакции, чтобы намеренно культивировать во мне (и в одноклассниках) представление о туповатости педагогов. В некоторых случаях (например, для вылавливания нарушителей) это хорошая тактика – сначала делать вид, что ты ничего не замечаешь, а потом, когда накопилось много нарушений и возросла их тяжесть, можно много и серьезно предъявить, и хулиганы не отвертятся. Но все-таки вряд ли возможно представить, что своим бездействием учительница меня провоцировала на что-то более серьёзное и страшное, чтобы я сам себя крупно подставил, чтобы со мной можно было обойтись по всей строгости.
Учительница должна была понимать, что есть сложности и несоответствия требованиям, и я сам с ними справиться не могу (или не хочу), но в любом случае мне, её ученику, нужна помощь. Если она именно из учительской тупости не заметила эти ситуации – значит, она хреновый учитель. Вообще, люди часто склонны не замечать находящегося перед глазами, не верить в очевидное, если это разрушает (или не вписывается в) их картину мира. Если же она эти ситуации заметила, но проигнорировала их и решила ничего не делать – значит, она хреновый человек, а это ещё хуже.
Реакция учительницы могла быть разной. В первом случае, при вопиющем нарушении поведения, можно было громко, на весь класс объявить о моём нарушении. И так бы мог сделать человек повышенного уровня строгости, требующий от всех соблюдения правил, строгий как к другим, так и к себе. (И я бы при этом, наверное, сгорел бы со стыда). А можно было прямо в процессе как-то мне намекнуть, что она всё видит, и так делать не надо. Впрочем, я готов допустить, что она делала какие-то намёки, но я их совершенно не понял. В таком случае она должна была понять мое непонимание и действовать не намёками, а в открытую.
Во втором случае, когда я очень критично высказался в сочинении о своем классе, тоже стоило с меня спросить, и можно было спросить довольно жёстко. Можно было спросить, почему я так написал, и, если мне что-то не нравится, потребовать предложить свои варианты. Хотя тут мне как раз было бы что ответить – предложить сходить классом в музеи, в которых я к тому времени уже побывал с родными. Так что, возможно, учительница никак не отреагировала, потому что понимала мою правоту в этой ситуации, пусть даже высказанную весьма грубым и неуместным способом (и в точном соответствии с заданием из учебника). А, может быть, учительница обиделась, потому что восприняла это как необоснованную критику её самой.
В третьем же случае нужно было со мной просто поговорить и спросить, всё ли у меня в порядке. Я не знаю, что я отвечал бы. Возможно, я бы сильно перепугался или как-то покривил душой и соврал, сказав, что всё в порядке (хотя в порядке не было). Даже если бы было так, учительница могла бы отложить разговор на потом. Она могла сказать, что всё видит, и что я смогу сам обратиться к ней за помощью и защитой, если мне это потребуется. То есть можно было, что называется, передать шар на мою сторону, предоставить мне выбор действовать или нет, просить помощи и защиты или нет. А можно было и удовлетвориться моими ложными ответами: мол, если у тебя все в порядке, то я умываю руки и закрываю глаза на происходящее. Но удовлетвориться ложным положительным ответом и не попытаться получить никакого ответа, не задав вопроса – это разные вещи!
Так что в итоге все три случая фактически остались без разбора и последствий, как будто вообще ничего не было. Я не уверен, что это правильно. Я при этом, естественно, далеко не святой; я признаю, что действовал не верно. Но учительница не должна была спускать все эти ситуации.
В подобных случаях странного, непонятного или нарушающего поведения совсем не обязательно говорить по-дружески и доверительно. Можно же со всеми эмоциями отругать (возможно, это не очень педагогично, но зачастую действенно). А можно сухо, холодно, в беспощадном деловом стиле обсудить ситуацию – и это, кстати, очень способствует объективному, непредвзятому взгляду на происходящее.
Кроме того, говорить можно, как строго, так и мягко, а строгость и мягкость могут быть разными. Может быть настоящая строгость, при которой с человека жёстко спрашивают. Может быть притворная строгость, когда сначала человека пугают до смерти, а потом смягчаются, берут с него честное слово больше так не поступать и милуют. Может быть настоящая мягкость, когда просто говорят с человеком по душам. Может быть лживая мягкость, когда сначала обещается прощение, а потом выведывается информация, которая сразу же применяется против человека (судя по всему, огромное количество детей с этим сталкивались). Может быть и предварительная мягкость, при которой делается вид сочувствия и ужаса перед ситуацией, а потом, уже серьезно, объясняется, почему так делать нельзя. И каждый вариант разговора учительницы с учеником был бы вполне допустим и приемлем в каждом из трех случаев.
Я не знаю, было ли что-то подобное у одноклассников – когда они что-то делали не так, а учительской реакции на это не следовало. Допускаю, что учительнице было просто плевать на меня, но я её в этом не обвиняю; не было никаких оснований для особого отношения ко мне. Каким-то особенным, выдающимся учеником я не был, в начальной школе учился я так себе, иногда даже плохо, и особых надежд не подавал. И я был тихим, спокойным, замкнутым, малозаметным ребенком (хотя, разве не такие больше других нуждаются в поддержке учителя?). После замены мебели в середине второго класса я, в основном, болтался на последних партах (вероятно, из-за довольно большого роста). А соседями (если они вообще были) обычно оказывались весьма слабые и хулиганистые ученики. Как мне с ними, так и им со мной совершенно не хотелось общаться (и я их не обвиняю). И совсем нелепо предположить, что учительница могла посчитать, будто третий случай поможет мне хоть как-то включиться в коллектив (потому что как раз второй случай явственно показывал, что включения в коллектив у меня нет).
Ещё интересным моментом было то, что, когда я учился во втором классе, мы с учительницей по воскресеньям в одно время ходили в один бассейн (кстати говоря, в ныне снесённый в «Олимпийский»). Такое совпадение в огромном городе неожиданно и удивительно. К зданию мы подходили с разных сторон – меня родители подводили со стороны Олимпийского проспекта, она со стороны метро «Проспект мира». Мы несколько раз издалека замечали друг друга (и учительница как-то сказала об этом моей матери), но ни разу друг к другу не подошли. Возможно, я должен был подойти первым. Но мне не хотелось этого делать, так как не хотелось дополнительных нотаций из-за проблем с почерком. Хотя долго о чем-то говорить было совсем не обязательно. Достаточно было просто поздороваться, как это делают все приличные люди, и как будто в таком случае взрослый должен подавать ребенку пример. Кроме того, ребенок в столь неожиданной ситуации может растеряться или постесняться, чего взрослый делать не должен.
Впрочем, был еще один случай, который окончательно добивает мою первую учительницу. Во втором классе меня и еще двоих одноклассников почему-то сорвали с урока английского языка (почему именно нас и почему опять пострадал мой английский?) на проверку состояния наших зубов. Хотя, возможно, будучи активным ребенком, я вызвался туда сам. На английском мы были разделены на две группы, и моя группа занималась в другом классе (основные ученики которого в то время были, наверное, на музыке). И ушли мы с урока почему-то без вещей. А когда от зубного нас отпустили, уже началась перемена, все вернулись в свои классы, а наши вещи так и остались в чужом классе. Для всех нас троих это было проблемой и трагедией: мы не представляли себе, как можно войти в чужой класс (никто из нас раньше этого не делал, и к нам тоже никто не входил). Поэтому мы стояли в коридоре (не вместе, так как мы не были друзьями) и плакали из-за потерянных, как нам казалось, вещей. Как решили проблему двое других, я не помню, но помню, как с трудом, через силу, преодолевая какой-то жуткий страх, я зашмыгнул в чужой класс, забрал свой портфель и убежал. Ничего страшного и опасного для меня, естественно, не случилось. Но учительница не поддержала нас, не попыталась разобрать ситуацию, а даже обвинила нас в забывчивости, несобранности и тупости. Причем она не высказала нам это в лицо, а обмолвилась об этом по ходу дела, так что у нас вообще не было возможности что-то возразить или сказать в свое оправдание. И кто же она после этого?
Я понимаю, что труд учителя очень тяжелый. И особенно трудно в начальной школе: пять дней в неделю с 8:30 вести самые разные предметы у не самых умных, часто дико тупящих детей. Тут уже не до проблем учеников, тут бы вдолбить в них хоть что-то и самому выжить и не сойти с ума! Но когда происходят вопиющие ситуации бездействовать нельзя, а учительница именно бездействовала. И испортила меня (и, вероятно, большинство одноклассников) эта первая учительница очень сильно. Нам это уже не разгрести, так что придётся как-то с этим жить. А учительница, кстати, уже довольно давно умерла, я узнал об этом какими-то сторонними путями и очень сомневаюсь, что на её похоронах был хоть кто-то из моих одноклассников.
К чему я всё это написал – даже не знаю. В итоге у меня так и не появилось ответа на вопрос, была моя первая учительница тупым педагогом или плохим человеком. Но третьего варианта у моей первой учительницы нет.