– Алёш, ты не находишь, что чай сегодня странно пахнет? – осторожно пригубила я из кружки. – Как будто чем-то химическим.
Муж, не отрываясь от газеты, пожал плечами:
– Тебе показалось. Вчерашний чай просто застоялся.
– Нет, серьёзно. Понюхай сам.
Алексей нехотя поднял глаза, взял свою кружку и сделал глоток.
– Обычный чай. Оля, у тебя насморк, что ли?
Я поставила кружку на стол и внимательно посмотрела на мужа. Тридцать лет вместе, и я знала каждую его интонацию. Сейчас он просто не хотел вникать, как всегда, когда речь заходила о чём-то бытовом. Работа, машина, футбол по выходным, вот что его интересовало. А моя тайная вражда со свекровью казалась ему выдумкой, женскими капризами.
– Ладно, – вздохнула я. – Может, и правда показалось.
Но весь день это ощущение не давало мне покоя. Я работаю фармацевтом уже больше тридцати лет, нюх у меня профессиональный. И запах был явно не чайный, а какой-то синтетический, неприятный. Вечером, когда Алексей ушёл в гараж возиться с машиной, я решила хорошенько вымыть чайник. Может, накипь какая образовалась или заварка старая застряла.
Открыла крышку, заглянула внутрь и обомлела. На дне чайника лежало что-то белое, разбухшее, совершенно отвратительное. Я достала это длинной ложкой и чуть не закричала. Гигиенический тампон. Использованный.
Руки затряслись. Желудок подкатил к горлу. Я выбросила эту мерзость в мусорное ведро, завязала пакет и сразу же вынесла на лестничную площадку. Вернулась на кухню, вымыла руки три раза подряд с мылом, потом продезинфицировала раковину, чайник. Голова кружилась от отвращения и злости.
Кто мог это сделать? Когда? Зачем?
Я села на табуретку и попыталась успокоиться. В нашу квартиру посторонние не заходят. Только мы с Алексеем. И его мать, Раиса Семёновна, у которой есть запасной ключ. Она живёт в доме напротив, часто заглядывает без предупреждения, якобы проведать сына. На самом деле, проверить, как я веду хозяйство, что готовлю, как убираюсь.
– Она, – прошептала я себе под нос. – Это её рук дело.
Но доказательств не было. Алексей никогда мне не поверит. Он боготворит свою мать, считает её святой женщиной. А меня обвинит в паранойе, в ревности к его матери, в чём угодно.
Я достала телефон и позвонила Ларисе. Она моя коллега, работаем вместе в аптеке, дружим больше двадцати лет. Если кто и поймёт, так это она.
– Лариса, у меня такое случилось, – начала я, едва сдерживая слёзы. – Ты не поверишь.
– Что-то с Алексеем? – встревожилась подруга.
– Нет, хуже. Я сегодня утром пила чай, он странно пах. А потом нашла в чайнике... тампон.
Повисла тишина.
– Использованный? – тихо спросила Лариса.
– Да.
– Господи. Оля, это же... это психологическое давление какое-то. Кто мог?
– Раиса Семёновна. Больше некому.
Лариса шумно выдохнула в трубку.
– Слушай, а ты уверена? Может, это какая-то случайность?
– Какая случайность, Лар? Тампон сам в чайник не запрыгнет! Это мерзкая диверсия свекрови, я это знаю нутром. Она меня всю жизнь недолюбливала. Считает, что я недостойна её драгоценного сыночка. А теперь решила отомстить.
– За что отомстить?
Я задумалась. Месяц назад был день рождения Раисы Семёновны. Я испекла торт, как всегда. А она при гостях заявила, что торт пересушен, крем невкусный, вообще магазинные лучше. Алексей промолчал. Я тоже. Но обида осталась. И злость. Может, она это почувствовала? Или я чего-то не знаю?
– В прошлом месяце был её день рождения, – медленно проговорила я. – Она раскритиковала мой торт при всех. Может, ей показалось, что я обиделась. Хотя я же молчала, ничего не сказала.
– Оля, молчать, это не значит не обидеться, – вздохнула Лариса. – Свекровь твоя хитрая, она всё видит. И злопамятная, как та самая бывшая медсестра, что запоминает каждый косой взгляд.
– Что мне делать?
– Поставь камеру. Скрытую. На кухне. Пусть попробует ещё раз. Тогда будут доказательства.
– Камеру? – я растерялась. – Где я её возьму?
– В любом магазине электроники. Сейчас полно маленьких, незаметных. Скажешь Алексею, что это новый гаджет для безопасности, на случай пожара или утечки газа. Он и не спросит.
Идея была разумной. На следующий день я зашла в магазин и купила небольшую камеру, замаскированную под часы. Повесила её на стену в кухне, напротив чайника. Алексею сказала, что это умные часы с датчиком дыма.
– Зачем? – только спросил он.
– Для безопасности. Ты же знаешь, в соседнем доме недавно пожар был.
Он кивнул и забыл. Так я и рассчитывала.
Три дня ничего не происходило. Я уже начала сомневаться, может, и правда всё случайно? Может, я параноик? А потом, на четвёртый день, когда мы с Алексеем были на работе, камера зафиксировала движение.
Я просматривала запись вечером, когда муж ушёл в душ. И обомлела во второй раз за неделю. На экране была Раиса Семёновна. Она вошла на кухню, огляделась, достала из сумочки свёрток, развернула его, это был тампон, и аккуратно опустила его в чайник. Потом закрыла крышку, вытерла руки о фартук и вышла. Всё заняло меньше минуты.
Я пересмотрела запись три раза подряд. Руки тряслись, сердце билось так, что казалось, сейчас выскочит. Значит, я не сумасшедшая. Значит, это правда. Свекровь специально устроила эту отвратительную шутку, эту семейную месть, чтобы унизить меня, заставить меня почувствовать себя грязной, беспомощной.
Когда Алексей вышел из душа, я молча протянула ему телефон с записью.
– Что это? – не понял он.
– Посмотри.
Он взял телефон, нахмурился, включил запись. Я смотрела на его лицо. Сначала недоумение, потом шок, потом ужас.
– Это... это моя мать? – прошептал он.
– Да.
– Она что, засунула...
– Тампон в чайник. Да. Именно это она и сделала. И это не в первый раз. Я тебе говорила, что чай странно пахнет. Ты не поверил. Теперь веришь?
Алексей опустился на диван. Телефон выпал из его рук. Он закрыл лицо ладонями.
– Боже. Я не знаю, что сказать.
– А что тут говорить? – я села рядом. – Твоя мать ненавидит меня. Всегда ненавидела. И теперь решила показать это таким мерзким способом. Гигиенические изделия в еде, Алёш. Это же болезнь какая-то.
– Она не может это сделать просто так. Должна быть причина.
Я вскочила с дивана.
– Причина? Какая причина может быть для такого? Она меня унижает, Алёш. Она хочет, чтобы я чувствовала себя грязной, недостойной. Она всю жизнь считает, что ты мог бы жениться на ком-то лучше. На врачихе, на учительнице, на ком угодно, только не на аптекарше из простой семьи.
– Не говори так.
– Я говорю правду! Ты просто не хочешь её видеть. Ты всегда защищаешь мать, даже когда она откровенно хамит мне. Помнишь, как она сказала при гостях, что мой борщ жидкий? Или что я не умею гладить рубашки? Или что дети у нас не получились, потому что я слишком много работаю?
Алексей молчал. Он знал, что я права. Но признать, что его мать, его святая, семидесятидевятилетняя мать, способна на такую подлость, было выше его сил.
– Я поговорю с ней, – наконец сказал он.
– Поговоришь? – я рассмеялась горько. – И что ты ей скажешь? «Мамочка, зачем ты тампон в чайник положила?» Она скажет, что это я всё придумала. Что запись поддельная. Что я схожу с ума.
– У меня есть запись.
– И что? Ты покажешь ей? А она скажет, что хотела проучить за неуважение. За то, что я плохо с ней обращаюсь. Что я грублю ей, не ценю её заботу. Она всегда найдёт оправдание.
Мы сидели в тишине. Я чувствовала, как внутри меня всё кипит. Тридцать лет я терпела эту женщину. Тридцать лет сносила её колкости, её придирки, её постоянное вмешательство в нашу жизнь. Я готовила для неё, убирала, заботилась, когда она болела. А она платила мне ненавистью. И вот теперь, когда ей уже почти восемьдесят, она решила окончательно показать, что я для неё никто.
На следующий день Алексей поехал к матери. Я осталась дома, не хотела видеть её лицо. Часа через два он вернулся, бледный, осунувшийся.
– Ну? – спросила я.
– Она всё отрицает.
– Конечно.
– Но я показал ей запись. Тогда она... призналась.
Я почувствовала, как внутри что-то оборвалось.
– И что она сказала?
Алексей сел за стол, потёр лицо руками.
– Она сказала, что хотела проучить тебя. За то, что ты, по её словам, не уважаешь её. Что обиделась на критику торта и показала это своим молчанием. Что игнорируешь её советы по хозяйству. Что вообще относишься к ней холодно.
– Холодно, – повторила я. – Алёш, она издевалась надо мной тридцать лет. Как я должна к ней относиться? С радостью? С благодарностью?
– Она моя мать.
– А я твоя жена! Тридцать лет жена! Мы вместе прожили всю жизнь. А она для тебя важнее? Она, которая засунула гигиенический тампон в чайник, из которого я пью? Это что, нормально?
Алексей молчал. Я видела, как он мучается, как разрывается между нами. Но я больше не могла ждать. Я устала. Устала от этой войны, от этого психологического давления, от того, что меня считают второсортной. Пора было поставить точку.
– Алёш, – сказала я твёрдо. – Я хочу, чтобы ты отобрал у неё ключи от нашей квартиры. Чтобы она больше никогда сюда не заходила без нашего ведома. И чтобы ты поговорил с ней серьёзно. Объяснил, что такое больше никогда не повторится. Иначе я...
– Иначе что?
– Иначе я не знаю, как дальше жить. С тобой. Здесь.
Он посмотрел на меня испуганно.
– Ты хочешь уйти?
– Я хочу, чтобы меня защитили. Я хочу, чтобы ты встал на мою сторону. Хоть раз в жизни. Вот чего я хочу.
Несколько дней мы жили в напряжённом молчании. Алексей ездил к матери, разговаривал с ней, пытался что-то объяснить. Но я знала, что Раиса Семёновна не изменится. Таких, как она, не переделаешь. Злопамятность и обида, копившиеся годами, не исчезнут от одного разговора.
А потом, через неделю, она пришла. Позвонила в дверь, и когда я открыла, стояла на пороге с независимым видом.
– Мне нужно поговорить с сыном, – сказала она, не глядя на меня.
– Алексей на работе.
– Тогда с тобой.
Я хотела захлопнуть дверь, но она уже вошла, прошла на кухню, села за стол. Я осталась стоять в дверях, скрестив руки на груди.
– Что вы хотите?
– Хочу объяснить, – сказала свекровь. – Ты меня неправильно поняла.
– Я правильно всё поняла. Вы засунули тампон в чайник. Это видно на записи.
– Я хотела преподать тебе урок.
– Урок? – я почувствовала, как внутри снова закипает злость. – Какой урок? Что я недостойна вашего сына? Что я плохая хозяйка? Что вы меня презираете?
Раиса Семёновна сжала губы.
– Ты всегда была грубой. Невоспитанной. Я пыталась тебя исправить, но ты не слушаешь. Думаешь, что всё знаешь лучше меня.
– Я не грубая. Я просто не позволяю вам вытирать об меня ноги. В этом разница.
– Ты забыла, что я мать Алексея. Я родила его, вырастила, выучила. А ты кто? Просто женщина, которую он выбрал. И я имею право контролировать, как ты о нём заботишься.
Я рассмеялась. Смех получился истерический, злой.
– Контролировать? Раиса Семёновна, вы больны. Это не контроль. Это садизм. Это желание унизить и растоптать. И знаете что? Мне всё равно, что вы обо мне думаете. Мне важно только одно. Вы больше никогда не войдёте в эту квартиру. Никогда. И если попробуете, я вызову полицию. За незаконное проникновение и психологическое насилие.
Свекровь побледнела.
– Ты не посмеешь.
– Посмею. Я уже тридцать лет терплю. Хватит.
Она встала, схватила сумочку, прошла мимо меня к выходу. У двери обернулась.
– Ты пожалеешь. Алексей не простит тебе, что ты выгнала его мать.
– Это я не выгнала. Это вы сами выгнали себя. Своими поступками.
Дверь захлопнулась. Я осталась стоять в коридоре, дрожа от пережитого. Потом пошла на кухню, налила себе воды, выпила залпом. Села за стол и заплакала. От облегчения, от злости, от того, что всё это вообще случилось.
Вечером пришёл Алексей. Я рассказала ему о визите свекрови. Он слушал молча, хмуро.
– Она звонила мне, – сказал он. – Жаловалась, что ты выгнала её.
– Я не выгоняла. Она сама ушла после того, как я запретила ей приходить без приглашения.
– Оля, она моя мать. Старая, больная. Как я могу ей отказать?
Я посмотрела на мужа долгим, тяжёлым взглядом. Как защититься от свекрови, если даже собственный муж не на твоей стороне? Как жить дальше, когда тебя не ценят, не уважают, не защищают?
– Алёш, – сказала я медленно, чётко. – Или она, или я.
Он замер. Побледнел. Открыл рот, чтобы что-то сказать, но не нашёл слов.
– Что ты имеешь в виду?
– То, что сказала. Выбирай. Либо твоя мать со своей злобой и желанием унижать меня. Либо я, твоя жена, с которой ты прожил тридцать лет. Третьего не дано.
– Оля, это же невозможно...
– Возможно. Ты просто не хочешь выбирать. Тебе удобнее делать вид, что всё нормально. Что я преувеличиваю. Что мать просто строгая, а я слишком чувствительная. Но факты перед тобой. Запись перед тобой. Тампон в чайнике, Алёш. Гигиенические изделия в еде. Ты понимаешь, что это значит? Это не шутка. Это ненависть.
Алексей молчал. Долго молчал. Я видела, как он борется внутри себя, как мучается. Но ответа не было. Он стоял посреди кухни, опустив голову, и молчал.
– Я жду, – сказала я.
Он поднял на меня глаза. В них была боль, растерянность, отчаяние.
– Оля, дай мне время. Я не могу сейчас...
– Времени больше нет, – перебила я. – Тридцать лет было времени. Ты так и не сделал выбор. Так сделай его сейчас.
Тишина повисла в кухне, тяжёлая, душная. Алексей молчал. А я смотрела на него и понимала, что ответ уже дан. Молчание, это тоже ответ.