Каждый новый день у Маргариты начинался с одного и того же: с горького, приторного кома тревоги, подкатывающего к горлу еще в предрассветной мгле, с нервного подергивания шторы и мучительного высчитывания маршрутов, словно она была не свободной женщиной, а затравленной дичью, которую вот-вот поднимут с лежки.
Виталий. Бывший муж. Человек-призрак, человек-наваждение, обладавший дьявольским даром материализоваться из самого воздуха именно в тот миг, когда она, обессилев, переставала его ждать. А зачастую и в самые ожидаемые, самые кошмарные моменты.
Вот и сегодня...
Пятница. Единственный островок относительного спокойствия в бурном море ее недели. Единственный вечер, когда она могла, закончив дела в конторе, не спеша доехать до своей убогой квартирки в Чертанове и, закрывшись на все замки, выдохнуть, ощутив на миг подобие безопасности. Но у Виталия, похоже, было собственное, глубоко эгоцентричное мнение на этот счет. Он уже караулил ее на парковке у безликого стеклобетонного здания, где располагалась ее фирма. Пристроился за углом, в тени разлапистых елей, чтобы она, не приметив его заранее, не рванула через запасные ворота.
Опираясь на подержанный свой Седан, Виталий старался придать своей фигуре небрежную уверенность, но у Маргариты от этой наигранной позы начинало дергаться веко, как будто в глаз ей насыпали мелкого колючего песка.
Может, рвануть что есть сил, проскочить, не останавливаясь?
Мелькнула спасительная, как ей показалось, мысль. Нет, тогда он начнет названивать, засыпать сообщениями, устроит засаду у подъезда. Прилипнет, как репей. Лучше уж здесь, на виду у всех, отделаться от него парой фраз, откупиться этим маленьким унижением, чтобы выгадать себе хоть несколько часов покоя.
Маргарита сдала назад, заглушила двигатель и вышла из машины, чувствуя, как подкашиваются ноги.
Виталий немедленно двинулся ей навстречу, и его походка показалась ей неестественно развязной.
Маргаритка! Затянул он приторным, задушённым голосом, в котором плавала фальшивая нота страдания. Где ты пропадала? Я звонил, звонил, ты же знаешь, я с ума схожу!
У меня был рабочий день, Виталий. Представь себе, некоторым приходится трудиться. И, если ты не в курсе, у меня сейчас серьезные отношения. У меня есть мужчина. Константин. Он...
Константин?
Виталий фыркнул, и в его глазах вспыхнул знакомый огонек самодовольной насмешки. Твой Константин... Это же тот самый твой однокурсник, которого ты уговорила подыграть передо мной. Риточка, Риточка, ну какой же это очевидный трюк... Зачем эти сложности?
Зачем ты бегаешь от меня? Ты ведь знаешь, я люблю тебя. Я не могу без тебя... Я на все готов, лишь бы мы были вместе!
На все готов? Превосходно. Пусть начнет с того, чтобы навсегда исчезнуть из ее жизни.
Виталий, ответила она, с трудом выжимая из себя слова, Запоминай раз и навсегда — мы развелись. Все кончено. И не нужно для меня ничего делать! Отстань.
Хотя бы из вежливости поговори со мной! Я примчался к тебе на работу, я два часа торчал здесь, на холоде. Я хочу поговорить.
Нет. Ты хочешь устроить спектакль, Виталий. Поэтому ты и приперся сюда, на людное место. Перестань!
Но было поздно. Виталий внезапно рухнул на колени. Прямо здесь, на асфальте, испачканном зимней слякотью. Под холодными стеклами их офиса, за которыми уже начали шевелиться любопытные тени.
Маргарита! Заголосил он, словно кликуша на паперти. Я все тебе отдам, все прощу, на все пойду! Только вернись!
У Маргариты потемнело в глазах. Сейчас ее коллеги, даже в пятницу засиживающиеся допоздна, будут еще полтора часа смаковать подробности ее личной жизни, перемывать косточки ей и этому жалкому актеру.
А ну-ка, гражданин, поднимайтесь! Чей-то грубый голос прозвучал для нее как божественный глас.
Подошли двое охранников, крепкие, спокойные ребята, видавшие и не такие сцены.
Прошу вас покинуть территорию. Вы нарушаете рабочий процесс и перекрыли проезд.
Виталия, который что-то бессвязно бормотал о вечной любви, подхватили под руки и повели к его машине. Маргарита, чувствуя, что трясутся руки и вести машину она не в состоянии, с трудом перепарковала ее на свое место и, почти бегом, ринулась в здание, надеясь провалиться сквозь землю. Но в офисе уже стоял настороженный, щекочущий нервы гул.
Рита, все нормально? Спросила Вероника, ее соседка по кабинету, и в ее глазах читалось не столько участие, сколько жгучий интерес.
Да, просто... бывший муж немного достает...
Ничего, бывает, их порой заклинивает. Сам отстанет.
Маргарита ничего не ответила. Она молча села за свой стол, уставившись в мерцающий монитор.
Но внутри у нее все кричало, протестовало, рвалось на части. Как же ей опостылело это чувство себя — загнанной, затравленной лисой, у которой вот-вот спустят собак! Виталий только на людях падает на колени и рыдает, а когда ему удается подкараулить ее у дома, в лифте или в темном переулке, он преображается: голос его становится твердым и злым, он может схватить за руку, толкнуть, занести ладонь для удара. Он еще ни разу не ударил ее, но она с ужасом чувствовала — все к тому идет.
Когда она, измотанная, доплелась до дома, ее ждали новые тревоги. У Дмитрия. В школе. Сын, развалясь на диване, с неестественным усердием делал вид, что учит стихотворение к уроку литературы. Он был так сосредоточен на этой имитации, что это вызывало тоску.
Что случилось, Митя? Маргарита заметила, что его зрачки неподвижны, он не читает, а смотрит в одну точку на потолке, полную безотчетного отчаяния.
Ничего, буркнул он, отворачиваясь к стене.
Ага, поэтому ты перед моим приходом достал этот сборник, который в руки не брал с прошлого года, лишь бы создать видимость. Я же тебя знаю, как облупленного. Говори.
Не буду я больше ничего учить, выкрикнул он вдруг, с силой швырнув книгу в угол. Лидия Петровна опять вела свою проповедь про деньги. Ну, как вела. Намекала. Как она обожает намекать. И опять меня одного сегодня спросила! Словно в классе кроме меня никого нет! Принципиально ничего учить не буду!
Но Лидия Петровна у вас историю ведет, а не литературу.
Какая разница! Они все заодно.
Да, в их школе обожали собирать деньги. На новые шторы, на ремонт актового зала, на подарки учителям к бесконечным праздникам. И щедро раздавать плохие оценки тем, чьи родители проявляли несговорчивость. Маргарита вместе с другими недовольными родителями писала жалобы, в школу наведывались проверки, несколько учителей получили выговор, но и отношение к детям строптивых стало откровенно предвзятым. Можно, конечно, снова бить во все колокола, писать в департамент... Но сил не было. Просто не было. Каждый день — Виталий, работа, Дмитрий, школа... Бесконечный, изматывающий бег по кругу.
Тебе опять тройку поставили? Спросила Маргарита, чувствуя, как на плечи ложится новый, неподъемный груз.
За контрольную. По геометрии. Один угол записан не так, по мнению Семена Игнатьевича. А я все решил верно! В уме проверил!
Маргарита закрыла глаза. Вот он, еще один камень, который тянул ее на дно.
Вечером, пытаясь хоть как-то прийти в себя, она вышла посидеть на скамейке у подъезда. Холодный ветерок шевелил волосы, редкие звезды тускло мерцали в мареве городской засветки. Она смотрела на них и думала о том, как бы ей хотелось, чтобы все было иначе. Чтобы где-то существовал иной мир, иная жизнь, где нет этого вечного страха, этого гнетущего чувства вины и безысходности.
И тут к подъезду, пыхтя, подкатил старенький хетчбэк ее родителей.
Машуня, а ты чего тут одна, на холоде сидишь? Мать, Светлана, выпорхнула из машины, легкая и порывистая, как всегда. Мы как раз к тебе.
Да так, воздухом подышать, попыталась улыбнуться Маргарита, но улыбка вышла кривой и болезненной.
По тебе что-то не скажешь, что все в порядке, заметил отец, Геннадий, выходя из-за руля. Лицо его, обычно спокойное, было озабоченным.
Они присели рядом с дочерью на холодную скамью. Родители приехали с новостями. Маргарита уже слышала отголоски этих разговоров, но теперь в их голосах звучала решимость.
Для тебя это, наверное, не станет неожиданностью, что мы с папой подумываем перебраться... в более теплые края. Провести старость у моря.
К югу, значит, податься, добавил отец, глядя куда-то в темноту. Там и климат мягче, и воздух чище.
Они давно заводили об этом речь. Но всегда находились какие-то но. Сложно бросить насиженное место. Квартира, друзья, привычный уклад. Но теперь они оба на пенсии, связи с городом ослабли, а желание перемен, наоборот, окрепло.
Вот бы нам всем туда, протянула мать, глядя на Маргариту с надеждой. И вам было бы лучше. Море, солнце, другой ритм... И этот Виталий перестал бы тебя доставать.
Маргарита посмотрела на родителей. Они заметно постарели. Морщинки у глаз матери залегли глубже, а в глазах отца появилась усталость. Им нужен покой. А ей... Разве не того же она хочет? Ее здесь тоже ничего не держало. Вернее, держали одни лишь проблемы. Виталий. Школа. Работа, которая давно перестала приносить удовлетворение. Так чего же цепляться за это болото?
А вы... вы серьезно? Спросила Маргарита, и сердце ее забилось чаще.
Серьезно, дочка. Хотим продать квартиру, подыскать небольшой домик где-нибудь под Геленджиком. И вот думаем... Может, и ты с Митей к нам?
И вдруг Маргариту осенило. Это же шанс. Единственный, выпадающий раз в жизни билет на другой берег, в иную реальность. Она никогда раньше не думала, что можно просто взять и уехать вместе с ними. Как она бросит все? А теперь с ясностью поняла — бросать здесь нечего. Ничего, кроме груза прошлого.
Поедем, выдохнула она, и это прозвучало как клятва. Только мне нужно немного времени, чтобы собраться, уволиться, ой, дел много... Но я с вами. Только нужно у Мити спросить!
Мать ахнула от неожиданности, а отец широко, по-юношески улыбнулся.
Мы даже не надеялись!
Дома, когда Маргарита сообщила Дмитрию о возможном переезде, он снова швырнул книгу, но на этот раз от восторга.
Да! Тысячу раз да! Я согласен! Куда угодно, лишь бы не видеть эту школу! Это же... Это же море! Я буду каждый день купаться! Хотя нет, смена школы — это даже лучше!
Переезд в Геленджик был стремительным, почти бегством.
Москва, с ее серыми торцами и вечно несущимися куда-то потоками машин, осталась позади, словно дурной сон.
Родители Маргариты, Светлана и Геннадий, продали свою трешку, а Маргарита, стиснув зубы и отбросив сентиментальности, невероятно быстро избавилась от своей маленькой двушки. Деньги от двух продаж сложились в весьма приличную сумму, которой хватило на уютный, но требующий вложения рук и средств дом в частном секторе, с видом на горы и с террасой, с которой в ясную погоду угадывалась синева моря.
Первые недели прошли в каком-то упоении, в головокружительном вихре новых впечатлений, и единственной мыслью Маргариты было — почему они не сделали этого раньше? Она впервые за многие годы могла по-настоящему выдохнуть, расправить плечи. Виталий остался там, в прошлой жизни, за сотни километров. Школьные проблемы Дмитрия, казалось, растворились в морском воздухе.
Мама, а мы скоро поедем смотреть те самые дольмены? Ты же обещала, приставал каждый день Дмитрий, и его глаза горели огнем, которого Маргарита не видела давно.
Конечно, солнышко. Как только дедушка разберется с машиной, а ехать-то не близко.
Это тебе не московские пробки на кольцевой, тут техника тонкая, с электроникой разбираться надо. Работы — непочатый край. Это надолго. Поэтому в ближайшее время вряд ли куда махнем, ворчал Геннадий, проводя дни в гараже. И зачем я только купил этот вечный конструктор...
Гена, ты же сам его выбирал и сам сказал, что он почти как новый, подтрунивала Светлана, с любовью возясь с розами на только что разбитом палисаднике.
Маргарите казалось, что жизнь ее достигла той самой точки гармонии, о которой можно только мечтать. Она нашла свой обретенный берег.
Пока однажды вечером, закончив долгий и тягостный разговор по телефону со своей московской подругой Ольгой та рассказывала, что Виталий снова устроил истерику у входа в их бывший офис, Маргарита положила трубку и, выйдя в сад, приблизилась к гаражу. Из-за двери доносилось сердитое бормотание отца.
Достали уже... Неужели не понимает, что мы в нашем возрасте хотим наконец пожить одни, для себя?
Она замерла, и сердце ее сжалось в ледяной ком.
Достали? Кто достал? Неужели она? Это про нее с Дмитрием? Но они же не мешают, у них свой этаж, они пересекаются в основном на кухне за завтраком и ужином, иногда вечерком, чтобы поболтать о пустяках.
Пап, что ты сказал? Спросила Маргарита, подойдя к открытой двери гаража, залитой желтым светом лампы.
Ничего. Так, просто... мысли вслух. Песню старую вспомнил. Не обращай внимания.
Но материнская интуиция, тонкий и безошибочный инструмент, подсказывал Маргарите, что она не ошиблась.
Спустя пару дней мать подошла к ней с таким виноватым и растерянным выражением лица, что все сомнения развеялись.
Машуня, я думала, ты сама все поймешь... Ты же умная девочка. Мы с папой уже немолодые. Нам хочется покоя. Тишины.
И? Уточнила Маргарита, чувствуя, как по телу разливается холод.
Ох, как же это трудно говорить! Вот пусть бы сам шел, разговорчивый... Ладно. Скажу. Мать боролась с собой, не в силах поднять на дочь глаза. Может, тебе стоит как-то... обустроиться отдельно?
Отдельно? Маргарита не могла поверить своим ушам. Что значит — отдельно?
Отдельно от нас с папой.
В смысле?
Например, снять квартиру, вмешался Геннадий, который, оказалось, стоял в дверях гаража и слышал весь разговор. Тебе пора жить своей семьей. А нам с матерью — своей. Родню, знаешь ли, на расстоянии лучше всего любить.
Тут Маргарита все вспомнила и поняла, от кого он устал. От нее. От ее сына. От их присутствия в его отчем доме.
Снять квартиру? Когда у меня есть свой дом? Хочу напомнить, что не только вы продали жилье, чтобы перебраться сюда. Это ведь и наш общий дом!
Ты теперь будешь упрекать родителей, что мы тебе помогли сбежать от этого негодяя? Мы же не бросили тебя, мы здесь все вместе! И сейчас не бросаем. Просто взрослым детям лучше жить отдельно.
Я не упрекаю! Воскликнула Маргарита, и голос ее дрогнул от обиды. Я просто констатирую факт. В этот дом вложены и мои деньги. И я искренне считала, что это наш общий дом, наша семейная крепость.
Воцарилась тяжелая, гнетущая тишина, которую нарушал лишь отдаленный шум прибоя.
Маш, этот дом когда-нибудь все равно останется тебе по наследству.
Мам, тебе не кажется, что это сейчас звучит как-то цинично?
Нам пора всем жить своей жизнью... добавил отец, и в его голосе прозвучала непреклонная нота.
Ну... это вам виднее, пробормотала Маргарита, разбитая и опустошенная.
Она вышла за калитку и побрела к морю. Шум волн, раньше умиротворявший ее, теперь лишь раздражал, казался злым, насмешливым рокотом. Как теперь возвращаться в этот дом, смотреть в глаза родителям и делать вид, что ничего не произошло, когда они, ее родные люди, по сути, выставляют ее за дверь?
А Геннадий в это время ушел в гараж, чтобы с удвоенной яростью ковыряться в своем почти новом автомобиле.
Осадок, горький и тяжелый, как свинец, остался в душе.
С каждым днем напряжение между Маргаритой, ее родителями и даже Дмитрием, который тонко чувствовал эту атмосферу обиды и недоверия, нарастало. Жить под одной крышей становилось невыносимо.
И вот, спустя две недели после того первого, рокового разговора, Геннадий, как истинный хозяин и глава семьи, решил поставить точку.
Маргарита, он подошел к ней, когда она мыла посуду, его лицо было строгим и непроницаемым. Я хочу, чтобы ты меня правильно поняла. Мы с мамой хотим пожить вдвоем. Спокойно. Ты должна съехать.
Должна? Возмутилась Маргарита, и чашка выскользнула у нее из рук, разбившись о раковину. Почему я должна? Да, вы тоже здесь хозяева. Но в этот дом вложены и мои кровные деньги!
Но дом полностью оформлен на меня, припечатал отец, и его слова прозвучали как приговор. Мне и решать.
В тот миг ей показалось, что лучше бы она продолжала метаться по московским улицам, спасаясь от преследований Виталия! Любой кошмар был бы милее, чем эти холодные, расчетливые слова, произнесенные родным отцом. Когда они, переезжая, предложили оформить все на него, чтобы не возиться с долями, она, не раздумывая, согласилась. Ей и в голову не могло прийти, что это простая формальность обернется против нее. От родителей подвоха никогда не ждешь.
Но... как же так? Смогла вымолвить она, и слезы выступили на глазах.
Вот так, коротко и твердо ответил Геннадий.
Через три дня Маргарита с Дмитрием уже обустраивались на съемной квартире. Маленькой, тесной, с пыльными окнами, выходящими на вечную стройку. Маргарита сидела на своем старом, некогда кожаном чемодане, который успела вывезти из Москвы, и не могла справиться с нахлынувшим чувством полного краха, предательства и безысходности. Все рухнуло. Снова.
Мама, тормошил ее Дмитрий, стараясь казаться бодрым. Да они, бабушка с дедушкой, просто с катушек съехали. Но я уверен, они одумаются. Дедуля не мог так поступить.
Одумаются... она горько усмехнулась. Ты так думаешь, Митя?
Уверен!
А я вот нет...
Она поняла, что ничего уже не изменить. Нужно было как-то жить дальше. Здесь, в чужом городе, начиная все с чистого листа. Снова.
И Маргарита встала на ноги. Медленно, мучительно, ценой невероятных усилий. На это ушло шесть долгих лет.
За эти годы Геннадий умер. Скоропостижно, от обширного инфаркта. На похоронах Маргарита и Светлана стояли рядом, но не говорили ни слова, разделенные пропастью старой обиды.
Вскоре после поминок они встретились снова, уже на нейтральной территории, в тихом кафе на набережной.
Машуня...
Не называй меня так, попросила Маргарита, глядя на кружку с недопитым кофе. С похоронами я помогла, с отцом простилась. Но я ничего не забыла, уж извини.
Это ты меня извини! Выдохнула Светлана, и ее глаза наполнились слезами. Я знаю, что поступила ужасно. Прости меня. Я... я тогда была под таким давлением. А Геннадий... он был таким упрямым, таким властным. Я никогда не могла ему перечить. Я сама себя убеждала, что дом все равно твой, что это просто формальность... Много чего я себе навоображала. Только плохой поступок от этого хорошим не становится.
Маргарита не была готова к таким словам. Она ожидала оправданий, увиливаний, но не этого горького, искреннего раскаяния.
Дом... по завещанию он остался мне, закончила мать, с трудом сглатывая ком в горле. Но он твой. По праву и по совести.
Но... мам... растерялась Маргарита.
Ничего не говори. Я хочу, чтобы вы с Дмитрием жили там. В нашем общем доме. Я все оформлю у нотариуса. Дарственную. Если захочешь, то я уеду.
И куда? Скептически хмыкнула Маргарита.
Сниму комнату. Пенсия позволяет. Ну, почти. Просто... прости меня.
В тот же день они поехали к нотариусу. Дом был официально переоформлен на Маргариту. Светлана повторяла, что ей теперь все равно, где доживать свой век, но, конечно, Маргарита не выгнала ее. Они с Дмитрием, который к тому времени был уже студентом, вернулись в свой дом. Дмитрий, впрочем, надолго не задержался — уехал учиться в Питер, теперь появлялся только на каникулах, да и то не каждый раз.
Спустя несколько лет, сидя вечером на той самой террасе, с которой было видно море, Светлана спросила тихо.
Маш, а ты, правда, меня простила?
Если честно, то Маргарита не знала ответа.
Наверное.
Наверное — это как?
Мам, такое не забывается, как я тебе когда-то сказала. Конечно, я не держу на тебя зла, мы живем под одной крышей, я забочусь о тебе... Но вернуть все так, как было до того разговора, невозможно. Трещина остается. Но я тебя по-прежнему люблю. Просто любовь эта теперь другая. Повзрослевшая. Выстраданная.
Светлана молча кивнула, и в ее глазах мелькнуло понимание. Она взяла дочернюю руку в свою, старческую, иссеченную темными прожилками. Этого было достаточно. Простого, тихого прикосновения двух одиноких женщин на обретенном, но таком хрупком берегу. Полного прощения, возможно, и не было, но было нечто большее — примирение с прошлым и тихая, грустная мудрость настоящего.