- Я те покажу, как от меня носом вертеть!
- Мама, он дверь сломает! - разрыдался от страха Митька.
Прасковья только покрепче прижала малыша.
***
- От голода волки к жилью лезут! - заслышав протяжный вой, бабы крестились и плевали через левое плечо. - Ужас какой, а не зима! Выходят из лесу прямо к задворкам деревни!
Тамбовская губерния стыла в морозах, а уж в поместье Кривцовых, что в семи верстах от уездного города, жизнь при таком лютом холоде едва теплилась. Ведь ни запасов, ни дров на зиму не заготовили… Все потому, что барин третий год в Петербурге прохлаждается, за главного приказчик Семен Игнатьевич правит единолично, будто сам помещик. Вот и держит крестьян в голоде да холоде.
Дерет оброк за землю, считай, весь урожай забирает. Хоть к волкам жить беги от него! И если бы только голодом морил…
К Прасковье приказчик самолично заявился в четверг. Она заметила его у калитки своего двора, когда несла воду с колодца. Подняла глаза - стоит! Лицо красное, налитое, борода черная, с проседью только у висков.
Не заходит, не окликает, просто стоит и смотрит на окна ее избы.
Она остановилась, ведра поставила на снег.
- Семен Игнатьевич? Вы ко мне?
А он будто не слышит… Постоял еще, развернулся и пошел, только следы от валенок на снегу остались, глубокие, как ямы.
Вечером трехлетний Митька колотил ложкой по столу за ужином, что еще делать, коли миска пуста, всю кашу до крошки подъел. Да вдруг спросил:
- Мама, зачем дядька бородатый к нам ходит каждый день? У калитки стоит и в избу не заходит? Я в окошко видел, рукой ему махал. Вдруг гостинцы принес, пряники али петушка с ярмарки. А он только зыркает и прочь топает.
Прасковья аж вскинулась.
- Ты что болтаешь…
- Дак ты мимо него прошла с ведрами сегодня. Большой дядька, тулуп у него теплый, щеки красные, а борода - как уголь.
В груди у Прасковьи аж сжалось все. Что же Семен Игнатьевич повадился-то шастать к ее избе?! Да отвлек от мрачных мыслей ее сынок, захныкал:
- Живот так и крутит. Вот бы крошечку еще, матушка!
Не выдержала она его мольбы, вытащила припрятанную корку хлеба.
- Ешь давай, да спать полезай.
Митька в два укуса смолотил угощение, хоть живот от голода перестало сводить. И сразу уснул от тепла и сытости на полатях. А матери пришлось остаться голодной, все сыночку отдала.
Прасковья устроилась у окна с прялкой. И лучина ей не нужна для работы, пальцы к нитке привычные. Стучит колесо, тянется ниточка, а вместе с ней мысли печальные. Год назад овдовела она, тяжело без мужа любимого. Сгорел он от чахотки за две недели нежданно-негаданно, ведь молодой был, крепкий, даром что кузнец.
В последнюю ночь, темную и непроглядную, вот как сегодня, схватил ее за руку и прохрипел:
- Береги Митьку. И себя… Ты красивая, Параша, красота твоя - беда для вдовьей доли.
И то правду покойник сказал, еще четыре года назад ходила она в девках. Так родители одну и на минуту оставлять боялись, вдруг украдут, на ярмарке мужики оборачивались. Лицо белое, чистое, коса с руку толщиной, гладкая и длинная. Глаза серые, взгляд внимательный. Матушка покойная ласково называла их «ястребиными».
Только не ястребицей Прасковья стала. Добычей...
Утром разбудил ее стук в дверь, незваным гостем оказался Ванька Косой, приказчика первый работник. И не с пустыми руками явился, кинул хозяйке под ноги мешок муки.
- Семен Игнатьевич велел передать. Для помощи, говорит.
Прасковья отступила.
- Не надо нам, нечем отплатить. Забирай!
- Велено оставить, - Ванька пожал плечами и пошел к саням.
- Постой! - ринулась за ним Прасковья как была в одной рубахе. - Забери муку! Слышишь?
Но сани уже покатили прочь, полозья завизжали по снегу. Прасковья стояла над мешком. Мука белая, чистая, хорошая, не такая, как им, крепостным, дают. Месяц бы прожили с Митькой на такой муке, лепешки бы пекли, кашу варили.
Но знала она, не просто так эта помощь. Ох, не от доброго сердца.
К вечеру в избу к Прасковье заглянула старуха Феклуша, всезнающая деревенская кумушка, которая про всех все ведала.
- Ну что, красавица, - прошамкала она беззубым ртом, усаживаясь на лавку. - Слыхала я, муку тебе приказчик прислал.
- Везде-то вы поспеваете, - огрызнулась Прасковья. - Откуда слыхали? Утром только привезли.
Феклушка захихикала.
- У нас, милая, все быстро слыхать. Деревня, она ж как решето, ничего не удержит.
Прасковья примолкла, нахмурилась и ждала, для чего заявилась к ней старая пустомеля. Феклуша оглянулась по сторонам, будто стены могли подслушать, наклонилась ближе.
- Управляющему-то ты приглянулась. Не зря же он подарки начал слать, - старуха перекрестилась. - Марфутку-то помнишь с соседней деревни? Тоже была красавица, как и ты. Уже и просватали ее, жених хороший, работящий, венчание готовили. Да приказчик-то ее увидел на улице, и все! Налетел как коршун!
Стал Семен Игнатич до нее хаживать. Мучицу также прислал, потом платок подарил. Она-то отказалась, гордячка, назад вернула все. Так он ее брата и жениха в рекруты сдал, обоих разом!
От каждого слова старухи у Прасковьи холодело в груди. Так вот почему управляющий у ее избы крутится!
А Феклуша дальше рассказывала:
- Мать-то у Марфутки с горя померла. Осталась девка одна-одинешенька. Приказчик снова с подарками, жить с ним предлагал. А она все не соглашалась, упрямилась. И что ты думаешь?! Силком ее сволокли в барский дом! Работников заслал Семен Игнатьевич. Марфутка прятаться кинулась, по дворам помощи искать, да только схватили ее на дороге и утащили, как куль с зерном. Ох, кричала она, вырывалась...
Феклуша покачала головой сокрушенно.
- Да где там… Против приказчика кто пойдет? Он тут власть. От позора перед людьми Марфутка на Покров удавилась в бане. Утром соседка зашла проведать, чего печь не топит, а она висит! Язык наружу, глаза выкатились…
- Хватит! - криком оборвала ее Прасковья.
Зашикала на нее старуха:
- Да ты послушай, упрямица. Семен Игнатьич деревню в кулаке держит. Сожмет тот кулак, кого хочешь раздавит или приголубит. А у тебя что? Закрома пустые, муж умер. Еще дитя малое растить надо. Я же тебе добра желаю, не противься.
Но увидела старуха взгляд молодой женщины и осеклась… столько там было боли. Помялась, вздохнула тяжко.
- Не серчай на меня, Прасковья. Только жизни он тебе не даст… Если не согласна к нему в полюбовницы пойти, так беги из деревни. В город или, может, к родне, уж не знаю, куда тебе с ребятенком-то пристроиться. Либо соглашайся, не гневи его. А то ведь разозлится на тебя за упрямство и устроит горькую жизнь. Марфутка вот если бы согласилась сразу, то не удавилась бы. И все живы бы остались, мать и брат… Жених, глядишь, простил бы ей грех.
Прасковья горько усмехнулась:
- Совет твой, Феклушка, каков? Под управляющего идти… Во грехе быть, зато сытой?
Старуха поджала губы, платок накинула.
- Своя голова есть на плечах, сама и решай. Только я немало на свете прожила, много видела. И знаю, Семен не отступится. Я таких вижу, они добычу свою не отпускают.
Ушла Феклуша, Прасковья даже с лавки не поднялась ее проводить. Так и сидела в темноте, прислушивалась к вою вьюги за окном. К дыханию Митюшки. Подошла она, укрыла его потеплее тулупом, а под ладонями шелковые русые кудри, как у отца. Ручки маленькие, доверчивые, даже во сне к ней тянутся.
Выступили у несчастной слезы от обиды на свою судьбу. За что, за какие грехи наслал ей господь такую беду…
Накаркала Феклушка… Или почуяла, что зверь тот за Прасковьей охоту начал. Три дня мука в сенках стояла, пальцем ее не коснулась женщина. Обходила мешок стороной, будто там змея сидела. На четвертый день дверь распахнулась без стука, сам Семен Игнатьевич пожаловал незваным гостем.
Прасковья вскочила с лавки, Митька в испуге прижался к ней.
- Чего муку не трогаешь? - спросил приказчик. - Обижаешь меня, вдовушка.
- Не нуждаемся мы, Семен Игнатьевич. Спасибо за заботу, но сами проживем.
Приказчик даже шапку не снял, как было положено. Усмехнулся только, огладил бороду. А пальцы у него с черными ногтями, не холеные, а мужицкие, рабочие. Но толстые да цепкие, власть в них чувствовалась, сила.
- Муж помер, а ты нос задираешь. Нехорошо это, Прасковья, гордыню свою показывать.
Она чувствовала, как дрожит под ее рукой Митька. И молчала, не смела в ответ перечить. Да и что сказать… Что знает про Марфутку? Что боится его? Что ненавидит?
Голос Семена стал масляным:
- Я ж о тебе забочусь, одной-то трудно дитя поднимать. А я помогу. И барщину облегчу, и дровами помогу, крышу к весне починю. Сама есть будешь досыта и на мальца хватит. Не отворачивайся от меня, будь ласкова.
Прасковья сглотнула ком в горле.
- Я ведь мужа недавно схоронила, года не прошло еще. Рано мне о другом думать.
Приказчик прищурился.
- Срок немалый. Я ведь и обвенчаться с тобой могу, мальчишку твоего как родного вырастить. Мужская рука ему нужна, а не бабья юбка.
Семен Игнатьевич поднялся, подошел ближе. Прасковья прижала к себе Митьку крепче.
- Подумай, Прасковья. Торопить не стану, но знай… терпение у меня не железное, все - равно моя будешь.
Пошел к двери, обернулся.
- И муку возьми, не то обижусь.
Дверью хлопнул, выдохнула Прасковья. Сама не заметила, как от страха-то и дышать забыла. Митька поднял на мать глаза.
- Мам, дядька злой. Зачем он приходил?
Замахала на него руками.
- Да не злой… взрослый просто да с бородой.
Но Митька вдруг мгновенно почуял, что внутри у матери.
- А почему ты его боишься?
- Из уст младенца правда выходит, - подумала Прасковья.
Боится! Как овца перед волком, от страха едва на ногах стоит. Ни вскрикнуть, ни убежать…
Вечером муку все-таки пришлось открыть…
Из припасов даже сухарика плесневелого не осталось. Прасковья напекла лепешек, Митька ел, нахваливал:
- Вкусно! Вот бы каждый день так!
Она улыбалась сыночку, куски побольше подкладывала. А у самой на сердце черным-черно. Взяла муку, значит, приняла подношение и… согласилась? Платить за нее придется, но не деньгами, а собой.
***
Неделю ели они с Митькой от того мешка. Семен Игнатьевич не появлялся, и Прасковья начала успокаиваться. Может, передумал? Али другую нашел? В деревне девок много, помоложе ее, незамужних. Много кто рад такому жениху будет.
Но зря надеялась… В воскресенье после церкви Семен Игнатьевич подошел к вдовице при всем честном народе.
Прасковья с Митькой по ступенькам шли, а он им наперерез.
- Как живешь, красавица?
От этого «красавица» ноги подкосились у несчастной. Ох, бабы деревенские по всем избам неделю трепать на языках ее будут. Однако поклонилась смиренно.
- Живем, слава богу, Семен Игнатьевич.
- Дрова есть? Не голодаете?
- Есть пока.
- Как кончатся, скажи. Пришлю воз. Нечего тебе с дитем мерзнуть.
И пошел дальше себе, новая шуба нараспашку, на ногах сапоги кожаные, а не лапти, как у всех. Бабы сразу шушукаться принялись:
- Глянь-ка, приказчик за Прасковьей ухаживает!
- Она же молодая, красивая, а он в два раза ее старше.
- Старый, да при месте! Ей-то, вдовице, чего нос воротить, будет с ним как у Христа за пазухой жить.
Прасковья подхватила на руки Митьку и бежать подальше от длинных языков. У самой щеки горят, от мороза ли, от стыда ли, от страха ли! Не разобрать…
Ночью случилось то, чего она боялась…
Проснулись Прасковья с Митькой от грохота, дверь в сенях ходуном ходила. С той стороны сыпались удары и пинки, знакомый голос так и крыл грязными словами женщину:
- Отворяй! Знаю, что не спишь! Открой по-хорошему, или избу спалю!
Митька от ужаса заплакал:
- Мама, кто там? Я боюсь!
Прасковья сгребла его в охапку, прижала к себе и забилась в самый дальний угол. Закрыла сыночка собой.
- Тихо, родной. Это хмельной кто-то из кабака шел да избу перепутал. Сейчас уйдет.
Но дверь трещала под ударами. Тот, кто ломился к молодой вдове, точно знал, куда он заявился.
- Я те покажу, как от меня носом вертеть!
- Мама, он дверь сломает! - разрыдался от страха Митька.
Прасковья только покрепче прижала малыша
- Не сломает, крепкая дверь.
И правда, не подвели дубовые брусья и кованый засов - выдержали! Час ломился приказчик, потом затих. Слышно было, как он что-то бормочет за дверью, потом раздались наконец шаги от калитки по улице.
Но и когда миновала опасность, Прасковья боялась шелохнуться. Так и просидела в углу до рассвета. Митька уснул у нее на руках, вздрагивая во сне. Она гладила его по голове и думала, как жить ей дальше?
Но твердо решила, что сегодня же соберет пожитки и уедет с Митькой прочь. Хоть куда! Только бы подальше от своего незваного и ненавистного жениха.
Правда, исполнить задуманного не успела… 2 ЧАСТЬ РАССКАЗА содержит лексику и затрагивает темы, которые запрещено освещать на Дзене в свободном доступе. Но без этого о подобных событиях не написать. По этой причине рассказ полностью дописан и опубликован в ПРЕМИУМ