— Нет — Это тихое, короткое слово повисло в густой тишине маленькой кухни. Оно прозвучало, как щелчок выключателя, оборвавший привычное гудение.
— Что «нет»? — Мария Петровна, свекровь, медленно опустила чашку с недопитым чаем. Её поджатые губы выражали крайнее недоумение, словно невестка вдруг заговорила с ней на суахили.
— Я сказала: нет, Мария Петровна. Мы не будем оплачивать Людочке курсы «визуализатора бренда».
Татьяна стояла у раковины, спиной к свекрови. Она только что пришла с работы, её руки гудели от восьми часов непрерывного массажа. Запах камфорного масла и разогревающих мазей, казалось, въелся в её кожу навсегда. Она смотрела в окно на серый московский двор, где Аркадий, её муж, пытался припарковать их старенький «Логан».
— Танечка, ты не поняла, — в голосе Марии Петровны зазвучали снисходительные, менторские нотки, которые Татьяна ненавидела. — Это не каприз. Это инвестиция! Девочке нужно развиваться, искать себя. Она же творческая личность! А ты... ты же сама понимаешь, сейчас без «бренда» никуда. Ей нужно портфолио, ей нужно...
— Ей нужна работа, — не оборачиваясь, отрезала Татьяна. — У неё диплом медучилища. В поликлиниках медсестер не хватает.
— Медсестрой?! — Мария Петровна даже привстала. — Моя Людочка?! В поликлинику, за три копейки, утки таскать?! Да ты в своем уме, Татьяна? Она создана для другого! Она должна удачно выйти замуж, быть украшением...
— А пока она ищет, кто её «удачно» возьмет, её должны содержать мы? Я — массажистка, и Аркадий — водитель автобуса?
В этот момент в кухню втиснулся Аркадий. Высокий, сутулый, в синей форменной рубашке «Мосгортранса». Он устало потер лицо.
— Опять вы? Мам, ну что случилось?
Мария Петровна мгновенно сменила тактику. Лицо её приняло скорбное выражение, глаза увлажнились.
— Аркашенька, сынок! Я же за Людочку прошу, за сестру твою единственную! Ей всего-то шестьдесят тысяч не хватает на курсы. А жена твоя... — она картинно всхлипнула, — ...она мне «нет» говорит. Будто я милостыню прошу!
Аркадий бросил на жену умоляющий, загнанный взгляд.
— Тань, ну что ты в самом деле? Мама же просит...
Татьяна медленно повернулась. Она посмотрела на мужа. На его ранние морщины у глаз, на въевшуюся в кожу рук грязь, которую не отмыть мылом — только время стирает. Потом посмотрела на холеную, несмотря на пенсию, свекровь. Бывший бухгалтер хлебокомбината, Мария Петровна знала толк в цифрах, особенно когда они текли из кармана сына в карман дочери.
— Аркадий, — её голос был ровным, но в нем звенела сталь. — В прошлом месяце мы оплатили Людочке «марафон по раскрытию женственности». Стоило это двадцать тысяч. Три месяца назад — курсы английского, на которые она сходила три раза. Сорок тысяч. Полгода назад мы закрыли её долг по кредитке, которую она взяла на «неотложные нужды» — а именно, на поездку в Питер с подружками. Семьдесят тысяч. Я не говорю про то, что мы каждый месяц оплачиваем её съемную квартиру...
— Это квартира моей матери! — взвилась Мария Петровна. — Моей покойной!
— Эту квартиру вы сдаете, Мария Петровна, — спокойно парировала Татьяна. — А Людочка живет в другой, в новостройке, потому что в «бабушкином» ремонте ей неуютно. И платим за этот «уют» мы. С моих рук, — она подняла ладони, — и с его глаз, которые он в пробках оставляет.
Наступила такая тишина, что было слышно, как капает вода в раковине. Аркадий стоял, вжав голову в плечи. Он был классическим «маменькиным сынком», пойманным между двух огней. Он любил Татьяну, но боялся материнского гнева.
— Да как ты смеешь... — прошипела Мария Петровна, её лицо пошло красными пятнами. — Ты... приживалка! В квартире моей!
— Квартира, — отчеканила Татьяна, — была куплена моей бабушкой. И дарственная оформлена на меня. Вы живете в своей, а мы — в моей. И я больше не позволю обкрадывать нашу с Аркадием семью.
— Сынок! Ты слышишь?! Она меня!.. Она нас!..
— Тань, ну прекрати, — выдавил Аркадий. — Мам, мы... мы что-нибудь придумаем.
— Мы ничего не придумаем! — Татьяна подошла к мужу и посмотрела ему прямо в глаза. — Аркаша. Я устала. У меня нет больше сил. Я хочу ребенка. Я хочу делать ремонт в ванной, у нас плитка отваливается. Я хочу съездить в отпуск не на дачу к твоей маме, а на море! Мы работаем на износ, чтобы твоя тридцатилетняя сестра (Люде было двадцать восемь, но Татьяна умышленно накинула) искала себе «богатого мужа» в красивых интерьерах? Всё, Аркадий. Денег нет.
Мария Петровна поняла, что привычные рычаги не работают. Это был бунт. Открытый, наглый бунт.
— Я так и знала! — закричала она, хватая с вешалки свою сумку. — Ты всегда её ненавидела! Завидовала её красоте, её молодости! Ты просто боишься, что она найдет себе принца, а ты так и останешься... массажисткой! Аркадий! Если ты мужик, ты выберешь! Или я, или она!
Она хлопнула дверью так, что в серванте звякнула посуда.
Аркадий опустился на табуретку.
— Тань... Зачем так? Она же... обидится.
— Уже, — устало сказала Татьяна. — Она уже обиделась. И это, Аркаша, её личный выбор.
Обида Марии Петровны была монументальной. Она была похожа на ледник — холодная, тяжелая и медленно ползущая, угрожая раздавить всё на своем пути.
Первым делом она перестала звонить. Для женщины, которая привыкла отчитывать сына за «не тот» тон голоса по телефону трижды в день, это было равносильно объявлению войны. Аркадий маялся. Он то хватал телефон, то бросал его.
— Может, позвонить? — спросил он жену через два дня. — Вдруг у неё сердце...
— У неё давление сто двадцать на восемьдесят, я лично мерила на прошлой неделе. Не волнуйся. Это называется «манипуляция молчанием». Можешь проверить в интернете.
Татьяна была необычайно спокойна. Решение, которое зрело в ней годами, наконец-то было принято, и это принесло ей огромное облегчение. Она, сама того не ведая, применила один из психологических приемов, о которых читала в перерывах между клиентами: «контейнирование». Она больше не «впитывала» чужие эмоции, а оставляла их тому, кто их производил.
На третий день позвонила сама «виновница торжества». Людмила. И не Аркадию, а сразу Татьяне, на рабочий номер.
— Татьяна, это Люда, — в голосе звенел металл. — Ты что творишь?
— Я работаю, Людмила. А ты?
— Ты издеваешься?! У матери из-за тебя приступ был! Ты хочешь её в могилу свести?
— Какой приступ? — Татьяна насторожилась.
— Сердечный! Я «Скорую» вызывала!
— И что, увезли?
—...Нет, — после заминки призналась Люда. — Укол сделали... Сказали, нервное. Но это всё ты! Ты! Ты обязана сейчас же приехать и извиниться! И дать денег!
— Значит, так, Людочка, — Татьяна прикрыла трубку рукой, жестом прося следующую клиентку немного подождать. — Ты у нас медработник, хоть и бывший. Открой учебник по кардиологии. «Нервное» — это не сердечный приступ. Это называется «истерика». Денег я не дам. Маме вашей я сочувствую, но помочь могу только массажем воротниковой зоны. Бесплатно. Как родственнице.
В трубке раздался такой вопль, что Татьяна отстранила её от уха.
— Ты... ты... поганка! Ты просто завидуешь, что я красивая, а ты — серая мышь! Аркашка на тебя только из-за квартиры твоей позарился!
— Передай маме, чтобы пила валерьянку. И тебе не помешает. И ищи работу, Люда. Принцев на всех не хватит, а кушать хочется всегда.
Татьяна повесила трубку. Руки у неё дрожали, но не от страха, а от гнева. Она сделала несколько глубоких вдохов.
Вошла следующая клиентка, Анна Борисовна, бывшая директриса школы, мудрая и очень больная женщина.
— Что-то ты бледная, Танечка, — проговорила она, укладываясь на кушетку.
— Да так, родственники... — неопределенно махнула рукой Татьяна, разминая масло в ладонях.
— А-а, — понимающе протянула Анна Борисовна. — Родственники — это те люди, которые даны нам для испытаний. Знаешь, деточка, есть такая штука — токсичность. Это как радиация. Ты её не видишь, а она тебя убивает. И если ты не наденешь свинцовый фартук и не отойдешь на безопасное расстояние, ты просто... сгоришь. Особенно опасно, когда это маскируется под «любовь» и «заботу».
Татьяна начала массаж, её сильные, чуткие пальцы пошли по зажатым мышцам спины.
— А как же... «надо помогать»? — тихо спросила она.
— Помогать надо тому, кто не может, — проговорила старушка. — Детям. Старикам немощным. Больным. А помогать взрослому, здоровому лбу, который не хочет работать — это не помощь, Танечка. Это поощрение греха. Ты у него не отнимаешь, ты у своей семьи отнимаешь. У мужа, у будущих детей. Ты, по сути, воруешь у них...
Слова Анны Борисовны легли на душу, как бальзам. Татьяна поняла, что она всё делает правильно.
Вечером её ждал новый виток драмы. Аркадий был дома. Мрачный, злой. На столе стояла початая бутылка водки и тарелка с наспех нарезанным хлебом и колбасой.
— Ты что, пил? — ахнула Татьяна. Он почти не пил, его и так гоняли на медосмотрах каждый день.
— А что мне делать?! — рявкнул он. — Мне сестра звонила! Ты знаешь, что ты ей сказала?! Ты знаешь, что мать при смерти?!
— Аркаша, никто не при смерти. Это спектакль.
— Спектакль?! — он ударил кулаком по столу. — Мать меня вырастила! Она ночей не спала! А ты... Ты ей из-за паршивых шестидесяти тысяч!..
— Не паршивых, Аркадий! — Татьяну прорвало. — Это моя зарплата за две недели! Это четырнадцать дней, когда я прихожу домой и не могу пальцы в кулак сжать! А твоя «при смерти» мамаша вчера звонила тете Вере в Саратов и час рассказывала, какая я дрянь! Мне тетя Вера сама позвонила, всё передала!
— Ты... ты против меня всю родню настраиваешь?
— Это она настраивает! — закричала Татьяна. — Открой глаза, Аркаша! Тебя просто используют! Твоя мать не может отпустить тебя, она видит во мне врага, который отнял у неё «сыночка». А твоя сестра — обыкновенная тунеядка! Ей двадцать восемь лет! Я в её возрасте уже три года как работала и ипотеку за эту квартиру выплачивала, пока ты...
Она осеклась. Она не хотела попрекать его тем, что в начале их жизни он зарабатывал меньше, и основной груз лег на неё.
— Что «я»?! — он поймал её взгляд. — Что «ты»?! Достала! Все вы, бабы, одинаковые! Только деньги вам...
— Деньги?! — Татьяна рассмеялась страшным, срывающимся смехом. — Да, Аркадий, деньги! Потому что без этих «презренных» денег не будет ни еды, ни одежды, ни этой квартиры! Потому что твою сестру надо кормить, одевать и оплачивать её «поиски себя»! А ты! Ты сидишь и жалеешь их! А меня тебе не жалко? Себя тебе не жалко? Ты в пять утра встаешь, чтобы в пробках дышать выхлопом! Ты когда в последний раз в кино был? А, Аркадий?
Он молчал, опустив голову.
— Я так больше не могу, — сказала она тихо, но твердо. — Я не буду бороться за тебя с твоей матерью. Ты должен решить сам. Или ты — мой муж, глава нашей семьи. Или ты — сын Марии Петровны и кошелек Людмилы.
Она взяла подушку с дивана и ушла спать на кухню, на узкую тахту.
Это была самая длинная ночь в её жизни. Она слушала, как он ходит по комнате, как курит на балконе, как тихо матерится. Она плакала беззвучно, уткнувшись в подушку. Она знала: сейчас решается её судьба. Если он утром выберет мать, она подаст на развод. Жить так дальше было невыносимо.
Утром, когда она проснулась от звона будильника, его уже не было. Он ушел на смену. На столе в кухне стояла нетронутая бутылка и грязный стакан.
Татьяна пошла на работу с тяжелым сердцем. Весь день она работала как автомат.
Вечером она не хотела идти домой. Она боялась. Боялась увидеть его вещи собранными. Или, наоборот, увидеть его пьяным.
Она открыла дверь своим ключом. В квартире было тихо и пахло... жареной курицей.
Аркадий стоял у плиты. В фартуке. В её, в цветочек.
— Я тут... курицу решил, — он неловко улыбнулся. — Помнишь, ты говорила, что хочешь, как в том фильме...
Татьяна молча сняла сапоги.
— Аркаш...
— Подожди, Тань, — он выключил газ и повернулся к ней. Глаза у него были красные, но трезвые. — Я... я мудак, Тань. Прости.
Он подошел и неловко обнял её.
— Я... всё утро думал. Пока в пробке стоял. Ты права. Во всем права. Я им позвонил.
— Кому? — прошептала Татьяна ему в плечо.
— Обоим. Сначала сестре. Сказал, что денег нет и не будет. Сказал, что в «Пятерочку» у дома кассиры требуются. Орала она... Ох, Тань, как она орала. Что я предатель, что я подкаблучник...
— А мама?
— А потом позвонил маме. — Он вздохнул. — Сказал, что... что у меня теперь своя семья. И что я люблю тебя. И что если она хочет видеть сына, пусть прекратит это всё.
— Что она?
— Сказала, что я ей больше не сын.
Он уткнулся лицом в её волосы.
— Тань... Мне хреново. Но... я знаю, что так надо. Прости меня, что я такой... тюфяк.
Татьяна заплакала. На этот раз — от облегчения. Она гладила его по спине, по жестким волосам.
— Ничего, Аркаша. Ничего. Мы прорвемся. Ты не тюфяк. Ты... ты просто очень хороший. А они этим пользовались.
— Я не позволю больше, — твердо сказал он. — Никогда. Это наша жизнь.
Жизнь без Марии Петровны и Людмилы оказалась на удивление... тихой. И дешевой.
Манипуляции, конечно, не прекратились. Были попытки надавить через дальних родственников («Танечка, надо помириться, Мария Петровна совсем плохая...»). Были «случайные» встречи у подъезда, где Людмила пыталась разжалобить Аркадия, рассказывая, как ей тяжело «искать работу без связей».
Но Аркадий, при поддержке Татьяны, держался. Он научился говорить «нет». Это было трудно, его ломало, но он держался.
Они действительно сделали ремонт в ванной. Сами, по вечерам. Клеили плитку, спорили из-за цвета затирки и смеялись.
Через полгода Татьяна, разбирая счета, с удивлением обнаружила, что у них на накопительном счету лежит приличная сумма.
— Аркаш, смотри! — позвала она мужа. — Мы же... мы можем в Турцию слетать! На десять дней!
— А давай! — он подхватил её на руки и закружил по комнате. — В Анталью! «Всё включено»!
В тот вечер, когда они сидели на балконе и пили чай, раздался звонок. Незнакомый номер.
— Алло, — настороженно сказала Татьяна.
—...Татьяна? Это Люда.
Татьяна молчала.
— Я... в общем... — в голосе сестры не было привычного высокомерия. Была... усталость. — Мама просила передать... У неё сахар подскочил. Она в больнице. В 52-й.
— Мы приедем, — коротко ответила Татьяна и посмотрела на Аркадия.
Они приехали на следующий день. Мария Петровна лежала в общей палате, бледная, постаревшая. Увидев их, она отвернулась к стене, но плечи её задрожали.
Аркадий сел на край койки и взял её за руку.
— Мам... Ну что ты. Мы же здесь.
Она ничего не ответила, только сжала его руку.
В коридоре они столкнулись с Людмилой. Она была в белом халате.
— Ты... работаешь здесь? — удивился Аркадий.
— Санитаркой, — хмыкнула Люда. — Взяли пока. В регистратуру потом, может... Тяжело, конечно. — Она посмотрела на свои руки с обломанными ногтями. — Но... знаешь, Аркаш... ничего. Жить можно. Спасибо, что приехали.
Она развернулась и пошла по коридору — не той летящей походкой «охотницы за принцем», а тяжелой, рабочей походкой женщины, которая знает, почем фунт лиха.
На улице Татьяна и Аркадий постояли, щурясь на солнце.
— Думаешь, это надолго? — спросил Аркадий.
— Не знаю, — честно сказала Татьяна. — Жизнь — лучший учитель. Она очень доходчиво объясняет, когда другие молчат. Но знаешь... мне её даже жалко стало.
— И мне, — кивнул Аркадий. — Ладно. Поехали домой. Нам еще чемоданы собирать.
Он обнял жену за плечи, и они пошли к своему «Логану». Впереди их ждало море. Они его заслужили.