– Саш, ты не в курсе, мой крем «Сияние» всегда так странно пах? – спросила я, сдавливая тюбик в руках.
Муж, не отрывая глаз от газеты, пожал плечами.
– Какая разница, чем он пахнет? Намажешься, и все дела. Вы, женщины, вечно со своей химией чем-то недовольны.
Я поднесла тюбик к носу ещё раз. Запах был какой-то резкий, химический, совсем не тот приятный аромат, что обычно. И консистенция стала жидковатой, хотя крем я купила всего месяц назад. Но времени разбираться не было, через час мне нужно было быть на юбилее у подруги Светки. Пятьдесят пять ей исполнялось, как и мне в этом году. Мы с ней ещё в школе вместе учились.
– Ладно, наверное, показалось, – пробормотала я и выдавила немного крема на ладонь.
Цвет тоже был не совсем такой, чуть светлее, что ли. Я растёрла крем между пальцами и начала наносить на лицо. Работаю я администратором в поликлинике, каждый день людей вижу, так что за своей внешностью слежу. Не сказать, что фанатично, но уход за лицом после 50 это обязательно, если не хочешь выглядеть на все семьдесят.
Первые секунды всё было нормально. Я разглаживала крем по щекам, по лбу, по подбородку. А потом началось. Сначала лёгкое покалывание, потом настоящее жжение, как будто кожу крапивой хлестнули. Я вскрикнула и бросилась к зеркалу.
– Саша! Саша, быстро иди сюда! – закричала я, хватаясь за полотенце.
Муж вбежал в ванную, и я увидела, как его лицо изменилось.
– Люда, что с тобой? Ты вся красная!
Я смотрела в зеркало и не узнавала себя. Кожа на лице горела огнём, краснота расползалась пятнами, веки начали опухать. Жжение становилось всё сильнее, глаза слезились.
– Этот крем! Что-то с ним не так! – я схватила тюбик и сунула его Александру. – Смотри, нюхай!
Он понюхал и нахмурился.
– Да, пахнет как-то странно. Может, испортился?
– Но он же недавно куплен! – я лихорадочно смывала остатки крема с лица холодной водой, но это почти не помогало. Кожа продолжала гореть, и теперь появился ещё и зуд. – Саш, у меня аллергия на косметику началась! Что делать?
Александр растерялся, что для него нетипично. Обычно мой муж спокойный, уравновешенный, тридцать лет за рулём проработал, всякое повидал. Но сейчас он явно не знал, как помочь.
– Сбегаю в аптеку, куплю что-нибудь от аллергии, – сказал он. – «Аллергостоп» или что там ещё есть. Ты пока холодной водой умывайся, и ничего больше не мажь.
Он метнулся к выходу, а я осталась одна, с красным распухшим лицом, со слезами на глазах. На юбилей к Светке я теперь точно не попаду. Как я туда пойду в таком виде? Все подумают, что у меня раздражение на лице от крема какое-то страшное, будут смотреть, шептаться.
Я села на край ванны и попыталась успокоиться. Но жжение не проходило. Кожа горела так, будто я лицо к батарее приложила. И тут меня осенило. Вчера у нас в гостях была свекровь, Раиса Семёновна. Она заходила в ванную, долго там была. Я тогда не придала значения, подумала, что в туалет. А потом она вышла и стала разговор про мою косметику заводить.
– Людочка, а ты всё кремами разными пользуешься? – спросила она таким тоном, будто я в чём-то провинилась. – Вот я в твои годы таким дорогим не баловалась. Мы водой умывались, и всё было хорошо. А сейчас молодёжь, на кремы деньги тратит, а толку никакого.
– Мне пятьдесят пять, я не молодёжь, – ответила я тогда. – И косметика для зрелой кожи это не роскошь, а необходимость.
Раиса Семёновна скривила губы.
– Ну да, конечно. Только Саша на этих твоих кремах разоряется, а ты всё молодишься. Тебе бы детьми больше заниматься, внуками, а не перед зеркалом часами крутиться.
Я тогда промолчала. Спорить с ней бесполезно, это я за тридцать лет брака усвоила. Раиса Семёновна всегда такая была, язвительная, недовольная. В молодости она была красавицей, это правда, фотографии я видела. А теперь ей семьдесят восемь, и она очень тяжело переживает своё увядание. Смотреть на себя в зеркало не может, а на меня смотрит с какой-то завистью и злостью одновременно.
Я вскочила и бросилась к мусорному ведру. Выгребла оттуда пакет, вытряхнула содержимое на пол. Фантики от конфет, упаковка от масла, чек из магазина, и... Тюбик. Пустой тюбик от крема для депиляции «Эпи-Фаст». Я его сразу узнала, потому что сама таким пользуюсь, когда нужно волосы на ногах убрать.
Но этот тюбик был не мой. Мой лежал в шкафчике, почти полный. Я проверила, достала, посмотрела. Да, на месте. А этот, из мусорки, был новый, судя по виду, но почти пустой. Кто-то выдавил из него почти всё содержимое. И когда? Вчера. Когда Раиса Семёновна была в ванной.
У меня похолодело внутри. Неужели она? Неужели свекровь подмешала крем для депиляции в мой тональный крем? Но зачем? Чтобы навредить? Чтобы испортить мне кожу? Руки задрожали, я схватила телефон и позвонила дочери.
– Мариночка, – голос мой дрожал, – у меня тут такое случилось...
– Мама, что? Ты плачешь? – Марина сразу встревожилась.
Я рассказала ей всё. Про крем, про жжение, про пустой тюбик «Эпи-Фаст» в мусорке, про вчерашний визит бабушки.
– Это она! – взорвалась Марина. – Мам, это точно она! Господи, какая же мерзость! Она специально это сделала, чтобы тебе навредить! Что добавили в крем, в голове не укладывается! Вред свекрови это серьёзно!
– Маринка, но как я это докажу? – я смотрела на свое отражение в зеркале и не могла поверить, что это происходит на самом деле. – Может, я ошибаюсь? Может, это случайность?
– Какая случайность, мама! Пустой тюбик депиляционного крема в вашей мусорке, твой крем испорчен, бабушка вчера была у вас! Ты что, адвоката ей нанимать будешь? Она завидует тебе, она всегда завидовала! Ей не нравится, что ты ухаживаешь за собой, что хорошо выглядишь!
– Но зачем ей это? – я не могла понять. – Я же ей ничего плохого не делала.
– Мама, да потому что ты есть! Потому что папа на тебя смотрит, а на неё нет! Потому что ты красивая, а она старая и больная! Ты думаешь, ей легко смириться с тем, что её сын с тобой живёт, а не с ней? Конфликт со свекровью у тебя с самого начала был, просто ты делала вид, что не замечаешь!
Дочь была права. Я всегда старалась сглаживать острые углы, не обращать внимания на колкости, на язвительные замечания. Александр не любит женские разборки, он всегда говорил: «Мама старый человек, не обращай внимания». И я не обращала. А теперь вот на моём лице последствия того, что я не обращала внимания.
Вернулся Александр с таблетками и мазью. Я выпила антигистаминное, намазала лицо успокаивающим кремом. Жжение постепенно стало утихать, но краснота и отёк остались. Я села на диван и положила на лицо холодное полотенце.
– Саш, нам надо съездить к твоей маме, – сказала я.
Он посмотрел на меня с непониманием.
– Зачем? Тебе сейчас надо отдыхать, а не по гостям ездить.
– Я нашла в мусорке пустой тюбик от крема для депиляции. Новый тюбик, почти весь выдавленный. А вчера у нас была твоя мама, – я говорила медленно, чётко, чтобы он понял. – Саш, я думаю, она подмешала этот крем в мой тональный. Специально.
Александр побледнел.
– Ты что несёшь? Мама такого не сделает!
– А кто тогда? – я встала и показала ему тюбик. – Смотри, это не мой. Мой в шкафчике лежит. Этот кто-то вчера купил, или принёс, и почти весь выдавил. И в тот же день мой крем стал жидким и странно пахнуть. Совпадение?
Муж молчал. Я видела, как он пытается найти другое объяснение, но не может.
– Может, ты сама что-то перепутала, – пробормотал он. – Может, крем просто испортился.
– Саша, у меня лицо горит! У меня такое раздражение на лице от крема, что я на юбилей к подруге не попала! Ты понимаешь, что это могло быть опасно? Что я могла получить серьёзный ожог или аллергию?
Он опустил голову.
– Хорошо, поедем. Но только давай спокойно, без скандала. Если это она, то мы поговорим, объясним, что так нельзя.
Раиса Семёновна жила в соседнем доме, в той же квартире, где Александр вырос. Она одна там осталась после смерти мужа, три года назад это было. Мы к ней часто заходим, Саша помогает, что нужно, я продукты приношу, убираюсь иногда. А она всё равно недовольна, всё ей мало.
Мы поднялись на четвёртый этаж, я позвонила в дверь. Раиса Семёновна открыла не сразу, сначала долго возилась с замком, потом с цепочкой.
– А, это вы, – сказала она, оглядывая нас. Взгляд её остановился на моём лице, и я увидела, как что-то мелькнуло в её глазах. Удивление? Или удовлетворение? – Проходите, чего в дверях стоите.
Мы вошли в прихожую. Пахло старостью, лекарствами и чем-то кислым. Раиса Семёновна прошла в комнату, мы за ней.
– Раиса Семёновна, – начала я, стараясь говорить спокойно, – вы вчера были у нас в гостях. Заходили в ванную.
Она посмотрела на меня настороженно.
– Ну заходила, и что? Или мне теперь в ванную нельзя?
– Вы трогали мою косметику? – я достала тюбик с тональным кремом. – Вот этот крем, вы его трогали?
Свекровь нахмурилась.
– А с чего бы мне его трогать? Мне твоя химия не нужна.
– Но вы же вчера про него говорили. Спрашивали, каким я пользуюсь, – я чувствовала, как внутри снова закипает злость. – И я нашла в мусорке пустой тюбик от крема для депиляции. Новый тюбик, почти весь выдавленный.
Лицо Раисы Семёновны дёрнулось. Она отвела взгляд.
– Не знаю, о чём ты говоришь, – пробормотала она.
– Мама, – вмешался Александр, – если ты что-то сделала, скажи. Люде стало плохо от крема. У неё сильное раздражение на лице.
Свекровь посмотрела на моё опухшее красное лицо и вдруг заговорила быстро, сбивчиво:
– Да я хотела как лучше! Ты же сама говорила, что крем плохо ложится, что он густой! Я почитала в интернете, там написано, что крем для депиляции разжижает густые кремы, вот я и капнула чуть-чуть, чтобы тебе удобнее было! Я же не думала, что будет плохо!
Я застыла. Она призналась. Она действительно это сделала.
– Вы капнули? – переспросила я медленно. – Чуть-чуть? Раиса Семёновна, я нашла почти пустой тюбик! Вы вылили туда половину крема для депиляции!
Она замахала руками.
– Ну не половину, не половину! Я просто хотела помочь! Ты всегда жалуешься, что у тебя всё не так, крем не тот, пудра не та! Вот я и решила улучшить!
– Улучшить? – я не верила своим ушам. – Вы понимаете, что крем для депиляции это едкая химия? Что он для удаления волос, а не для лица? Что я могла получить серьёзный ожог?
Раиса Семёновна скривилась.
– Ну подумаешь, покраснело! У меня вся жизнь покраснения, и ничего, жива! Ты всё драматизируешь! Всегда ты была мнительная!
Я почувствовала, как у меня подкашиваются ноги. Такого бессовестного вранья я ещё не слышала. Она испортила мой крем, я получила химический ожог лица, а она говорит, что это мелочи, что я мнительная!
– Мама, – сказал Александр тихо, но твёрдо, – ты не имела права трогать чужие вещи. Ты не имела права добавлять что-то в крем. Это очень опасно.
Свекровь посмотрела на сына, и вдруг её лицо скривилось, она всхлипнула.
– Вот, вот! Все на меня! Я старая, больная, никому не нужная! Я хотела помочь, а вы на меня как на преступницу! – она начала плакать, утирая глаза платком. – Саша, я же твоя мать! Я тебя родила, вырастила, а ты меня из-за неё обижаешь!
Я видела, как Александр сдаётся. Он всегда сдаётся, когда она начинает плакать. Он не выносит материнских слёз, даже если они фальшивые.
– Мама, никто тебя не обижает, – он подошёл к ней, обнял за плечи. – Но ты должна понять, что так нельзя. Больше никогда не трогай чужие вещи, хорошо?
Раиса Семёновна всхлипывала, кивала, прижималась к сыну. А я стояла в стороне и чувствовала такую обиду, такую боль, что хотелось выть. Она испортила мне кожу, она могла изуродовать меня, а она теперь жертва! И Александр её утешает, а не меня!
Я развернулась и вышла из квартиры. Спустилась по лестнице, вышла на улицу. Подышала холодным воздухом, попыталась успокоиться. Александр вышел минут через пять.
– Пойдём домой, – сказал он. – Мама обещала больше так не делать.
Я посмотрела на него и не узнала своего мужа. Этот уставший, согбенный мужчина, который не может защитить жену от собственной матери, это был мой Саша? Тот, с которым мы тридцать лет прожили бок о бок?
– Обещала, – повторила я тихо. – И ты ей поверил.
Он не ответил. Мы молча дошли до дома, молча поднялись на свой этаж. Я сразу прошла в ванную, посмотрела в зеркало. Краснота стала чуть меньше, но лицо всё равно было опухшим, воспалённым. Я достала все свои кремы, лосьоны, тоники, и стала проверять каждый. Нюхала, смотрела на цвет, на консистенцию. Ничего подозрительного не нашла. Но теперь я боялась ими пользоваться. Боялась, что в каждом из них может быть что-то подмешано.
Вечером я лежала на диване, на лице у меня была успокаивающая маска, которую Александр купил в аптеке. Он сидел рядом и смотрел телевизор. Мы молчали. Между нами повисло тяжёлое, неловкое молчание.
– Ты на юбилей так и не попала, – сказал он вдруг. – Светке позвонила?
– Позвонила, – ответила я. – Сказала, что заболела. Она расстроилась, но поняла.
Ещё пауза. Я сняла маску, протёрла лицо салфеткой. Краснота стала меньше, но всё ещё была заметна. Думаю, дня три-четыре понадобится, чтобы как восстановить кожу лица полностью.
– Саша, – сказала я, глядя на своё отражение в тёмном экране телевизора, – я теперь боюсь свою косметику. Я боюсь, что она в следующий раз подсыпет чего-нибудь в мой шампунь или в крем для рук. Я не могу так жить.
Александр вздохнул, не поворачивая головы.
– Ну что я могу сделать? Она же старый человек, она не отдаёт себе отчёт. Просто не пускай её больше в ванную.
Я медленно повернулась к нему.
– И это всё? Просто не пускать? А ты уверен, что она ничего не сделает с едой в холодильнике, если я отвернусь?
Он молчал. Смотрел в пол, сжав губы. И в этом молчании было всё. Вся его беспомощность, весь его страх перед матерью, всё его нежелание выбирать между женой и родительницей. Он молчал, потому что не мог ничего ответить. Потому что знал, что я права. Потому что тоже боялся, что будет дальше.
Мы сидели в тишине, и я думала о том, что тридцать лет брака, оказывается, могут разбиться о косметичку с испорченным кремом. Я думала о том, что Раиса Семёновна никогда не признает свою вину по-настоящему, что она всегда будет жертвой, а я всегда буду виновата. Я думала о том, что Александр никогда не встанет на мою сторону до конца, потому что для него мать священна, даже если она опасна. И я думала о том, что теперь я действительно не знаю, что делать. Не пускать свекровь в дом? Тогда скандал будет ещё хуже. Пускать? Тогда каждый раз я буду жить в страхе, что она снова что-то подложит, подмешает, испортит.
– Саш, – позвала я тихо.
Он не ответил. Так и сидел, глядя в одну точку. А я смотрела на него и понимала, что это молчание и есть его ответ. Что ничего не изменится. Что я одна в этой ситуации, и выбираться из неё мне тоже придётся одной.
За окном стемнело совсем. В комнате горел только свет от телевизора, где какие-то люди смеялись и радовались. А мы сидели в полутьме, и между нами была пропасть, которая с каждой минутой становилась всё шире.
Я встала, подошла к зеркалу в прихожей. Посмотрела на своё лицо, на красные пятна, на опухшие веки. Когда-то я была красивой. Не такой яркой, как Раиса Семёновна в молодости, но своя красота у меня была. И я берегла её, ухаживала за собой, потому что хотела нравиться мужу, хотела чувствовать себя женщиной, а не просто матерью и домохозяйкой. А теперь я стояла перед зеркалом с обожжённым лицом и думала, что, может быть, свекровь права. Может, не надо было ничем мазаться, не надо было выделяться, не надо было быть красивой. Тогда бы она не завидовала. Тогда бы она не сделала этого.
Но потом я подумала о том, что это несправедливо. Почему я должна отказываться от себя, от своей внешности, от своих желаний только потому, что кому-то это не нравится? Почему я должна становиться серой и невзрачной, чтобы не вызывать чью-то зависть? Разве это выход?
– Люда, иди спать, – позвал Александр из комнаты. – Завтра на работу вставать.
Я ещё раз посмотрела в зеркало, на своё изуродованное лицо. Интересно, а что люди завтра подумают, когда меня такую увидят? Решат, что у меня болезнь какая-то? Или что я неудачно в косметологии к косметологу сходила? А может, кто-то догадается, что дело в другом, что дело в том, как бывает, когда живёшь с человеком, который тебя ненавидит, но делает вид, что любит?
– Иду, – ответила я и выключила свет в прихожей.
Темнота накрыла моё отражение, и я подумала, что, может быть, в темноте жить проще. Не видишь ни своего лица, ни чужой ненависти, ни предательства близких. Просто идёшь вперёд и надеешься, что где-то впереди будет свет. Хотя с каждым днём в это веришь всё меньше и меньше.