Тётя Зина стояла посреди гостиной и медленно поворачивалась, будто прикидывала квадратные метры. Я смотрела на неё через край чашки — кофе остывал, а я всё не могла сделать глоток.
Она приехала позавчера. Поздно вечером, с двумя сумками и фразой: "Я ненадолго".
— Мне здесь хорошо, — ответила я и поставила чашку на стол. Кофе расплескался.
— Ну да, хорошо, — тётя устроилась в кресле, которое бабушка называла "думательным". — А Олежка с женой и детьми в однокомнатной квартире ютятся. На самом краю города. Панельный дом, знаешь ведь.
Я знала, зачем она это говорит.
— Я вот думаю, — продолжила тётя, и в её голосе появилась какая-то осторожная настойчивость. — Может, вы с Олегом как-нибудь договоритесь? Ему с семьёй тесно, а тебе одной что с этими комнатами делать? Уборки сколько.
— Тёть Зин, — я взяла салфетку и стала вытирать пролитый кофе. — Бабушка оставила квартиру мне.
— Вот-вот! Мне и оставила, — оживилась она. — То есть не мне, а тебе, но я же её дочь. А у меня трое детей. Почему одной внучке всё, а остальным ничего?
Я встала и подошла к окну. Во дворе цвели яблони — такие же были здесь, когда я приезжала сюда ребёнком. Бабушка учила меня под ними читать.
— Я за ней ухаживала, — сказала я тихо. — Пять лет.
— Так это естественно, — тётя тоже встала. — Ты же рядом жила. Нам каждый день из Твери не наездишься.
— За пять лет ты приезжала три раза.
Тишина. Потом тётя шумно вздохнула:
— У меня своя семья. Я не могла всё бросить. А ты молодая ещё, тебе легче было.
Мы замолчали. Я смотрела на яблони, а тётя Зина, наверное, на меня. В комнате стало душно.
— Слушай, давай так, — голос у неё стал мягче, почти ласковым. — Продай квартиру. Деньги поделим — тебе на хорошую однушку хватит, Олегу на двушку, нам с Петровичем тоже что-то останется. По-честному ведь.
Внутри что-то оборвалось.
— Нет.
— Как нет? — тётя шагнула ко мне. — Ты что, одна всё себе хочешь загрести? Это же грех, жадность!
— Жадность, — повторила я и обернулась к ней, — это когда мать пять лет не навещаешь, а потом приезжаешь делить.
Лицо у тёти побелело. Губы задрожали:
— Ты... как ты смеешь! Я её родная дочь! У меня прав больше!
— Нет у тебя никаких прав, — я услышала свой голос — ровный, спокойный, чужой. — Бабушка сама решила.
— Выслужилась, значит! — крикнула тётя. — Специально к ней подлизывалась ради квартиры!
Я молча прошла в прихожую, достала её сумки и поставила у двери.
— Собирайся.
— Что?! Ты меня... выгоняешь?!
— Да. Выгоняю.
Тётя схватила сумки. Руки у неё тряслись.
— Мы в суд подадим! — бросила она с порога. — Докажем, что завещание под давлением написано!
— У меня все справки есть, — ответила я. — Бабушка до последнего дня в здравом уме была.
Дверь хлопнула.
Я осела на пол в прихожей и обхватила колени. Дышать было тяжело. Никогда раньше я ни с кем так не ругалась.
Потом встала и пошла в бабушкину комнату. Я так и называла её — бабушкина. Хотя бабушки не было уже полтора года. Буфет со стеклянными вазами, кресло у окна, книжный шкаф — всё стояло на своих местах.
На тумбочке лежал дневник. Я никогда его не открывала. Но сейчас открыла.
Листала наугад, и вдруг:
*"Звонила Зина. Предлагала продать квартиру и переехать к ним. Сказала, что там за мной лучше присмотрят. Я отказалась. Зина обиделась, бросила трубку.*
*Вечером приехала Анечка. Пирожки с капустой принесла — мои любимые. Лекарства купила. Сидели на кухне, она мне про архив рассказывала. Хорошо с ней.*
*Квартиру ей оставлю. Заслужила".*
Я закрыла дневник. Слёзы текли сами — не от обиды, а от чего-то тёплого.
Позвонили в дверь. Я вытерла лицо и пошла открывать — думала, тётя вернулась. Но это была моя подруга Светка с тортом.
— Привет! Давно не виделись, — она вошла и остановилась. — Ты плакала?
Мы сели на кухне. Я рассказала. Светка слушала молча, только покачивала головой.
— Знаешь, что хуже всего? — я размешивала сахар, хотя чай был уже сладкий. — Не то, что квартиру хотят. А то, что думают, будто я из-за неё за бабушкой ухаживала.
— Аня, люди по себе судят, — Света накрыла мою руку своей. — Если бы твоя тётя на твоём месте была, она бы правда ради наследства старалась. Ей не понять, что можно по-другому.
— Может, правда много мне одной? — я обвела взглядом кухню, за дверью угадывались другие комнаты. — Три комнаты.
— А сколько надо? — Света посмотрела серьёзно. — Ты тут живёшь. Работаешь. Спишь. Принимаешь друзей. Всё используешь ведь?
— Бабушка хотела, чтобы я здесь была счастлива, — повторила я то, что прочитала в дневнике.
— Ну вот и будь.
На следующий день позвонил незнакомый номер.
— Здравствуйте, Аня. Это Олег, — голос был осторожный. — Мама рассказала. Давайте встретимся, спокойно поговорим.
— Олег, нам не о чем говорить.
— Ань, ну мы же родня! Неужели квартира важнее? Я понимаю, вы много для бабушки сделали. Но давайте договоримся — хотя бы одну комнату оформите на меня. Я даже доплачу немного.
Доплатит. За мою комнату. В моей квартире.
— Нет. Не звони больше.
Я положила трубку и открыла дневник на последней странице.
*"Анечка, если читаешь — меня уже нет. Не вини себя, если родня из-за квартиры начнёт цепляться. Я сама решила. Знаю Зину и её детей — они сразу после похорон появятся. Не слушай. Квартира твоя. Заслужила. Живи долго. Люблю. Бабушка".*
Я вышла на балкон. Внизу цвели яблони. Пахло весной. Играли дети, кто-то смеялся.
И мне вдруг стало хорошо.
Роскошно ли мне одной в трёх комнатах? Наверное. Но я заработала эту роскошь не деньгами. Я заработала её тем, что была рядом. Просто была.
Телефон снова зазвонил — опять незнакомый номер. Я посмотрела на экран и сбросила вызов. Заблокировала.
Пусть говорят. Моя совесть чиста.