Когда увидела свою дочь с тяжелыми сумками у двери, что-то внутри меня просто треснуло. Знаете, как бывает — смотришь и не веришь своим глазам. Это было не просто прощание, это был откровенный удар в самое сердце. Я помню, как она стояла на пороге, волосы растрепаны, а глаза... глаза полны слез.
«Мама, я уезжаю к папе».
Вот так просто. Четыре слова, а для меня будто небо вдруг накрыло чёрными-чёрными тучами. Я даже дышать забыла на секунду.
А началось всё, если подумать, не с этого момента. Началось год назад, после смерти свекрови. Мы с Виктором, моим бывшим мужем, уже пять лет как разведены, но она всё равно оставалась моей свекровью. Трудной, надо сказать, женщиной. Мы старались не вспоминать о ней в разговорах, но тема наследства всё равно всплыла. Куда от неё денешься?
То ли все родные решили, что им полагаются какие-то деньги, то ли... да что там говорить, никто просто не знал, что делать с этими завалами после её смерти. Трёхкомнатная квартира, забитая хламом, какие-то счета, документы, украшения... И долги, о которых никто даже не подозревал.
«Ты же сама знаешь, что не всякое наследство — это благословение», — сказала мне однажды подруга Ленка за чашкой чая. Я тогда только усмехнулась. Господи, как же она была права!
На тот момент меня угнетала не сама сумма, которую мы могли получить, а постоянные споры с Наташкой, моей дочерью. Восемнадцать лет, переходный возраст давно позади, а она всё равно как пороховая бочка. Вспыхивает от любой искры.
Наташка уверяла меня, что именно я всегда называла её бабушку «жадиной» и говорила, что та всё «перекраивает» под себя. Да, было дело, каюсь. Но я же не могла поверить, что свекровь, даже после смерти, умудрилась нас всех перессорить. Как в дешёвом сериале, честное слово.
— Всё это время ты натравливала её на меня? — спросила я дочь в один из вечеров, чувствуя, как по спине пробегают противные мурашки.
Наташка промолчала. Она всегда была хорошей студенткой, но вот спорить... это не её. Начинает мямлить, путаться. В детстве даже заикалась от волнения. Я дождалась её взгляда, чтобы заставить говорить, но вместо слов — тишина. Только губу закусила, как в детстве.
— Знаешь, — продолжила я, — когда на том заседании у нотариуса я узнала о тех долгах, что твоя бабушка оставила... Боже, три кредита на ремонт, который она так и не сделала! Мне стало ясно — я больше не могу, просто не могу так жить.
Наташка кивнула, но в её глазах не было понимания. Скорее даже читалось: «Всё это не про меня». А ведь она тоже была наследницей, тоже имела право... Ох, как же всё запуталось.
Я вспомнила тот день, когда мы пришли к нотариусу. Душный кабинет, запах бумаги и духов секретарши. И эти представители других родственников — двоюродная сестра свекрови с мужем, какой-то племянник из Саратова... Все рвались к документам, все что-то требовали.
— Как нам это всё делить? Просто дайте мне минуту подумать! — выкрикнула я тогда, чувствуя, как меня переполняет гнев и страх одновременно. — Мы вообще не знаем, что нам делать с этими долгами!
В тот момент на меня посмотрели так... Будто я какая-то... Не знаю даже. В их взглядах читалось: «Мы вообще не знаем, кто ты такая, развелась с сыном, а теперь на наследство претендуешь». Оказавшись по ту сторону стола, я почувствовала себя такой уязвимой. Как будто голая стою.
Когда вернулись домой, Наташка разрыдалась.
— Мама, я так больше не могу! — выкрикнула она, и я поняла, что именно она не может. Не может быть жертвой этого наследственного конфликта, этих взрослых разборок.
А ведь свекровь, Анна Петровна, всегда была... как бы это сказать... непростой. Вспомнился тот холодный вечер лет десять назад, когда она впервые заговорила о «своем наследии». Я сидела за столом, а она, наклонив голову и с какой-то загадочной улыбкой, произнесла: «Ты не стоит переживать, всё, что у меня есть, будет твоим».
Я даже не успела подумать о том, насколько это абсурдно. Мы с Виктором тогда ещё были вместе, но уже на грани развода. Его пьянство, мои истерики... Ад, а не семья. А свекровь вместо того, чтобы как-то помочь, только подливала масла в огонь.
В тот раз мне показалось, что слово «недостаток» просто не существует в её лексиконе. Её выражение лица меня смутило. Думала, она просто пытается поставить меня в зависимость, заставить терпеть её сына. Но тогда в сердце только лёгкая тревога зажглась, как слабое пламя. Не знала, что правда раскроется через столько лет — никакого богатства, только долги и хлам.
И вот, когда Наташка собирала свои вещи — трикотажные платья, которые я ей покупала на дни рождения, любимые книжки по психологии — мне пришло в голову, что, возможно, её тянуло к отцу просто чтобы отвлечься от всей этой наследственной тяжести.
А может, дело было в другом? Виктор ведь изменился за эти годы. Бросил пить, устроился на приличную работу, даже алименты стал платить регулярно. Не то чтобы я завидовала, но... Как-то несправедливо получается. Я тянула дочь одна, а он теперь в белом коне?
— На самом деле, нам надо бы поговорить с тетей Ниной, — сказала я, вспоминая младшую сестру свекрови, которую та всегда нахваливала. — Она точно знает о всех нюансах. Может, её мнение что-то прояснит насчёт этих долгов.
Наташка поджала губы. Она всегда так делает, когда я говорю то, что ей не нравится.
— Мам, но тетя Нина сама не прочь эти деньги прибрать к рукам без всяких угрызений совести, — выпалила она. — А ты вновь готова ей верить? После всего, что она наговорила на папиных именинах?
Я вздрогнула. Те именины... Три года назад мы с Наташкой пришли поздравить Виктора, и Нина там была. Напилась и стала всем рассказывать, как я «разрушила семью своими претензиями». Будто не её брат напивался до беспамятства и поднимал на меня руку.
Мои любимые тарелки, купленные когда-то вместе с треснувшей чашкой, всплыли в памяти. Виктор разбил их в одну из наших последних ссор. А дочь видела всё это, сжавшись в комнате. Как я могла забыть?
— Наташ, я... — начала я, но запнулась. — На самом деле, я просто пока не готова это всё решить.
— Да, ты просто не готова, — передразнила она меня. — А мне тут жить в этом вечном «не готова». Папа хотя бы признаёт свои ошибки.
Вот это было больно. Правда, что ли? Признаёт? А мне казалось, что это я всегда была честной. Может, слишком честной.
В конце концов, Виктор на удивление поддержал меня в этой истории с наследством. Он позвонил и сказал, что готов делать всё возможное, чтобы не дать матери подсознательно портить нашу жизнь даже после её смерти. «Мы всё ещё семья, — сказал он глухо. — Пусть и не живём вместе. Ты сама себе ставишь жесткие условия».
А там, где у меня не получалось справиться с юридическими вопросами, он приходил на помощь, как якорь. Он действительно изменился. Старался справиться со своими демонами, с пьянством, с этими внезапными долгами матери, которые убедили его оставить всё так, будто ничего и не было. Между нами начинала виться какая-то новая нить. Не любви, нет. Уважения, может быть?
Я отвела глаза в сторону, когда он предложил Наташке пожить у него. «Там спокойнее будет», — сказал он. И я не нашла аргументов против.
И вот настал тот самый день, когда я должна была делать выбор — либо оставить всё как есть, либо признать, что некоторые ситуации просто выше моих сил.
— Ты действительно уверена, что уедешь к нему? — спросила я Наташку, стараясь не впадать в отчаяние.
Она смотрела в пол, теребя ручку сумки.
— Да, мама. Я просто... больше не могу так, — ответила она, а для меня это прозвучало как приговор всему, что я пыталась построить после развода.
Она вдруг согнулась на секунду, как будто ей физически больно, а потом обняла меня. Неловко так, одной рукой.
— Это не навсегда, — прошептала она. — Просто нужно время. Если бы ты раньше разобралась с этим всем, может, всё могло бы быть иначе. Но я не виню тебя, правда.
Но я-то знала. Винит. Ещё как винит.
Я почувствовала, как воздух вокруг стал каким-то... еле заметным. Как будто его не хватает. Мозг завертелся, обманывая все чувства. Она ушла, а я осталась стоять в прихожей, слушая, как захлопывается дверь.
Теперь я одна. В продолжительной тишине квартиры звучат лишь мои мысли о том, что мне почему-то очень стыдно. Стыдно за то, что не смогла уберечь дочь от этих взрослых проблем. За то, что позволила свекрови даже после смерти влиять на нашу жизнь. За то, что не сразу заметила, как Виктор менялся к лучшему.
Не знаю, как быть дальше. Распутывать этот клубок с наследством? Бороться за дочь? Или просто... отпустить?
Прошел всего месяц с отъезда Наташки. Иногда перечитываю наши переписки в мессенджере — короткие сообщения, редкие звонки. Она звучит... спокойнее. Может, ей действительно было нужно это пространство?
Вчера разбирала старые письма свекрови и нашла конверт с завещанием. То самое, из-за которого весь сыр-бор. И знаете, что? В этих казённых строках я вдруг поняла, что многое стало явным только благодаря этому кризису. Той честности, которой нам всем не хватало при жизни Анны Петровны.
Иногда тишина — это единственный ответ, который нам нужен, чтобы услышать самих себя. И я слышу в этой тишине, что готова меняться. Для Наташки. Для себя.
Дальше будет сложно, но я сделаю этот шаг. Позвоню Виктору, предложу вместе решить вопрос с наследством раз и навсегда. Поговорю с Наташкой, без обвинений. И на этом новом шаге вновь начну жить своей жизнью.
Не идеальной. Не без ошибок. Просто жизнью, которая продолжается, несмотря ни на что.
*****
Благодарю вас от всего сердца 🙏
Хочется ещё тепла и правды? Подпишитесь — и мы встретимся здесь снова.
📚 А ещё у меня уже есть много других рассказов, которые могут Вас тронуть: