Колёса вездехода врезались в синюю пыль, разметали её жёсткими чёрными протекторами, подарив мельчайшим частицам на некоторое время состояние полёта и свободы. В разреженной атмосфере лёгкая взвесь ещё с минуту повертелась в воздухе, будто провожая удаляющийся транспорт, а потом медленно осела на землю, укрывая две рельефные полоски, протянувшиеся сквозь пустошь вслед за четырёхосным «Эксплорером». В салоне почти не трясло — дорогое оборудование требовало бережного обращения, лишь едва различимый гул двигателей и мелкое подрагивание на редких бугорках напоминали о стремительном марше по пустой и безлюдной планете.
— Долго ещё, Гриша? — Профессор Корвин оторвался от планшета и посмотрел на пилота «Эксплорера» уставшими глазами.
— По навигатору двадцать километров до Озёрного, — бросил через плечо водитель, — тут можно через лес наискосок, местные деревья не помеха. Пару-тройку километров срежем.
— Не нужно, следуй строго по маршруту. Спешка нам ни к чему. — Профессор выключил девайс и отвернулся к окну. Мертвый пейзаж Каллисто медленно плыл за толстым стеклом вездехода. Горизонт тонул в мутной дымке далёкой размытой линией. Свет солнца, отраженный от гигантского брюха Окулуса, спутника Каллисто, был жидким и тусклым, но достаточным для создания атмосферы сказки, как в самое ясное полнолуние на земле. Песчаные бури ещё случались в некоторых районах, и тогда бескрайние равнины Каллисто, покрытые толстым одеялом мелкой, похожей на тальк синей пыли, превращались в беспросветную, ревущую на все голоса преисподнюю. Но с угасанием планеты иссякали и её силы. Словно старуха, потерявшая интерес к жизни, Каллисто всё больше предавалась покою и тихой дремоте. Вот и пейзаж не радовал разнообразием — толстый синий покров холмистой гладью барханился по всему окоёму, и только слабые пыльные позёмки лениво переваливались через отмеченные полумесяцами теней гребни пологих дюн. Вскоре справа появился лес. Лишённые коры стволы, по пояс занесённые вездесущей пылью, тянули к небу тонкие хрупкие ветки. Эти диковинные скульптуры из соли и пепла, словно воткнутые в безжизненный сизый грунт, казалось, застыли в немом беспомощном крике. Такой лес не был бы препятствием для усиленного корпуса «Эксплорера» и наверняка рассыпался в прах от удара мощной лобовой пластины, но инструкция недвусмысленно запрещала даже незначительный риск при транспортировке оборудования, да и специалисты были штучным товаром с грандиозными затратами на обучение.
— Первый сигнал с дрона, — нарушила сонную тишину Алиса Воронцова, ассистент профессора Корвина, — только что добрался до Озёрного. Можно начинать работу.
— Озвучу ещё раз своё никому неинтересное мнение, — занудно протянул с заднего сиденья Себастьян Тальбот, не отрываясь от графика квантового шума, — мы пытаемся выткать гобелен из дыма. Данные отпечатка слишком деградировали. Радиация, пыль... Это всё равно что слушать шёпот сквозь ураган.
— Шёпот — это всё, что у нас есть, Себастьян, — возразил Лев Корвин. Он снова склонил голову над планшетом, изучая поступившие данные.— А ураган это наша работа.
— Нет, вы посмотрите! — вспыхнула био-архивист Ия Мельник. — Спектр показывает следы лигнина... и ксантофилла. Концентраты именно в районе того самого парка в Озёрном! Место помнит. Оно хочет рассказать свою историю.
— Оно хочет рассказать историю своего разложения, Ия, — голос Тальбота был как обычно полон скепсиса. — Мы читаем некролог, а не любовный роман.
— А вот мне важнее не то, что вы там читаете, а куда ехать в посёлке, — безразлично донеслось с водительского места. — Хочу поскорее убраться отсюда, пока пыль не забила все фильтры.
— Сейчас сброшу координаты усадьбы Орловых, — бодро отозвалась Алиса и тут же забегала пальцем по экрану планшета.
— Ага, получил, — коротко кивнул Гриша и быстрым движением ткнул пальцем в большой дисплей на главной панели, прокладывая маршрут.— Осторожно, бархан! — предупредил водитель, и «Эксплорер» тут же клюнул носом, переваливаясь через насыпь. Ремни, удерживающие пассажиров, натянулись, и салон наполнился недовольным ропотом. Двойное лобовое стекло поймало на подъёме сияющий диск Окулуса, впустило на мгновение в салон его резкий свет, позволило встретиться взглядами небесному титану и пятерым путникам, и снова, ухнув вниз вместе с тяжёлым корпусом вездехода, вернуло картинку унылого пейзажа обратно.
— Вот и наш зритель, — задумчиво, не обращаясь ни к кому конкретно, произнёс Корвин. —Смотрит, не моргая. Интересно, что он видит? Руины... или то, что было до них?
— Он видит ржавый вездеход с пятью безумцами, которые ищут призраков в пустыне, Лев Андреич, — хмыкнул Тальбот.
— Возможно, — улыбнулся в седые усы профессор, — но иногда призраки — это всё, что остаётся от истины. К тому же, нам за это очень хорошо платят, друзья мои.
— Вот тут не поспоришь! — хитро улыбнулась Ия, — как говорится, обожаю свою работу!
— Прибываем, — не оборачиваясь бросил Гриша.
— Готовьте приборы и надевайте костюмы, — тут же отдал команду Корвин, — сейчас будем выходить.
Посёлок Озёрный вынырнул из-за очередного наноса и сразу заполнил собой весь обзор перед «Эксплорером». Огромную котловину с плоским дном, бывшую некогда озером, окружали разбросанные по берегу усадебные участки. Низкие дома в один и два этажа переглядывались друг с другом пустыми глазницами рам. Наносы здесь были меньше из-за низины, защищённой со всех сторон насыпью, но даже так ветра сумели замести дома по грудь, до самых окон. Лёгкие титановые каркасы жилищ почти везде оголились ураганами, срывавшими в своём неистовстве пластиковые панели со стен. Агонизирующая Каллисто гнала свои бури, круша всё на пути, и теперь разбитая и изломанная обшивка домов разметалась по пустошам, постепенно утопая в лазурном покрове планеты. Гладкое дно озера покрылось сетью трещин, как иссохший пергамент тайными письменами, будто летопись гибели посёлка здесь писала сама Каллисто, нанося строчки вкривь и вкось корявым торопящимся почерком. Изгибы трещин забила вездесущая пыль, и сейчас они напоминали скорее зарубцевавшиеся шрамы, чем свежие разверстые раны.
Вездеход медленно пробирался по центральной улице посёлка, разрезая девственный полог заброшенной дороги стрелами следов.
— Приехали, — объявил Гриша и нажатием кнопки заглушил два основных двигателя, оставив в работе лишь генератор для подпитки батарей.
— Что ж, друзья, точки у всех заданы, — профессор Корвин отстегнул ремень и, пригнувшись, проследовал по проходу между сиденьями к двери. Гермошлем уже плотно сидел на его голове, а металлический кейс с сенсорами грузно оттягивал руку.
— Мне как всегда самая окраина, — недовольно проворчал Тальбот, подгоняя магнитную молнию комбинезона под горло.
— Ты как всегда ворчишь! — отрезала Ия и, нагло оттеснив бедром вечно недовольного коллегу, протиснулась перед ним в проход.
— Все точки важны, Себастьян, — раздался в наушнике Тальбота голос профессора, — а озеро особенно, так что отнесись ответственно.
— Ответственность — моё второе имя, — уже более бодро ответил Тальбот.
— Вот и славно. Приступим, господа, —ведомый маршрутом на дисплее предплечья, Корвин медленно двинулся вперёд. Слепящий свет мощных фар «Эксплорера» разрезал искрящийся мелкой взвесью воздух, выхватил покосившуюся раму парадных ворот, куцый частокол забора, лишённый половины жердей и от этого напоминающий щербатый рот старика, а за ним, на пригорке, и саму усадьбу Орловых.
Она стояла чуть в стороне от прочих. С первого взгляда могло показаться, что дом совсем развалился, превратился в костлявый остов с фрагментами обшивки под скошенной кровлей, но слово «развалился» не совсем подходило для этого некогда роскошного поместья. Дом не разрушался — он истончался, словно дорогая акварель, оставленная на солнце, чьи краски медленно уступали натиску беспощадного времени. Его деревянный фасад, когда-то выкрашенный в нежный лимонный цвет, теперь был бледен, как кожа затворника. Сквозь хлопья облупившейся краски проступал серебристо-серый узор древесины, похожий на старинные карты несуществующих стран. Резные наличники, эти кокетливые ресницы окон, были обгрызены песчаными бурями и превратились в ажурные скелетики, отбрасывающие на облезлые стены кружевные дрожащие тени.
Профессор медленно поднялся на пригорок, до щиколоток утопая в рыхлой массе, прошёл мимо покосившегося флигеля и остановился напротив распахнутой двери веранды. По обе стороны в стены вцепились иссохшие матово-чёрные прутья сирени. Словно руки призраков, отчаянно хватающихся за подол ускользающего времени, они льнули к мёртвому уже дому в тщетных попытках отыскать внутри навсегда покинувшее этот мир тепло.
Деревянные ступени крыльца жалобно застонали под первым за долгое время гостем, будто сетуя на свою заброшенность. Панорамные окна веранды, несмотря на толстый слой налёта снаружи, пропускали внутрь помещения достаточно мутного света, и Корвин не стал разрушать электрическим фонарём эту скованную тишиной атмосферу. Он осмотрелся и постарался представить, как вот здесь много лет назад собиралась каждое утро вся семья Орловых, суетилась вокруг большого круглого стола прислуга, гремела посуда, а на огне свистел пузатый чайник. Пол под ногами угрожающе трещал при каждом шаге. Сквозь провалы в половицах проглядывала земля, и на этих досках причудливые наплывы синей пыли чередовались с островками выцветшей краски, создавая абстрактный узор, достойный кисти сумасшедшего художника. Качели — две плетёные корзины — висели на единственной оставшейся цепи, проржавевшей насквозь; казалось, одно прикосновение, и она рассыплется в прах. Вторая цепь отвалилась, и качели застыли в неестественном крене, словно застигнутые в момент последнего, отчаянного взлёта.
Подобно замершим в вечности статуям, выступали навстречу гостю самые обычные предметы быта. Они словно показывали себя, соскучившись по живому вниманию. Остов стула, лежащий на боку и напоминающий скинутые рога оленя; мантия пыли на каминной полке, принявшая форму когда-то стоявших там безделушек; осколок зеркала, тускло отражавший теперь лишь синеватый сумрак. И повсюду обманчивая тишина. Густая, тягучая, но насыщенная эхом прошедших звуков: давно смолкшего смеха, тихого позвякивания ложечек, шёпота воды, доносившегося когда-то с озера. Это был не просто заброшенный дом. Это была раковина, в которую море ушедшего времени нашептало свою единственную, навеки застывшую мелодию. Он стоял, этот дом, как сам Орлов на пороге смерти, ещё храня форму, но уже отдавая своё существо, атом за атомом, на растерзание вечности. И в этом медленном растворении было больше трагического величия, чем в любой внезапной катастрофе.
Профессор Корвин опустился на одно колено и положил кейс перед собой. После нажатия клавиши внутри что-то щёлкнуло, прожужжало, и крышка с шипением пневмо-амортизаторов поднялась вверх. В мягких гнёздах контейнера покоились четыре молочно-белых сферы сканеров «Мнемозина». Корвин достал планшет и вызвал меню управления. Задержав палец над иконкой «старт», профессор перевёл взгляд на четыре неподвижных шара и одним движением вдохнул в них жизнь. Этот момент, словно сотворение нового мира, завораживал его каждый раз. Едва различимое гудение антигравитационных приводов вкрадчиво прошило безмолвие, и сферы, теряя вес, подобно мыльным пузырям, поднялись в воздух. Брызнув во все стороны бледными, почти невидимыми лучами, сканеры лениво поплыли по комнате. Их движение походило на полёт семян одуванчика, подхваченных случайным сквозняком, настолько невесомо и легко они разлетелись в разные стороны. Считывание квантового отпечатка начиналось после излучения сверхстабильного, низкоинтенсивного лазерного луча в терагерцовом диапазоне. Сканерами эти устройства называли для удобства, на самом деле луч не сканировал, а как бы звучал в унисон с самим местом, его личной мелодией, присущей каждому предмету, стенам, даже самым незначительным мелочам. Словно рожковый камертон при настройке рояля, луч затягивал в свой резонанс элементарные частицы, заставлял их играть с ним одну мелодию, и, получив обратную связь, ловил «шрамы» на их спиновых состояниях, вызванные сильными эмоциональными событиями. Реконструкцией энергетического следа, полученного сферами, занимался уже суперкомпьютер в лаборатории компании «Анамнезис». Всё это Лев Корвин знал лучше других, он сам руководил разработкой лазерных спин-томографов, но каждый раз ему по-ребячески виделось, как эти бледные лучи, цвета утреннего тумана, прошивают время и воскрешают события, людей, восстанавливают стены и радужной палитрой окрашивают прошлое, поднимают его из мёртвого небытия.
Шары тем временем разлетелись по особняку, ощупывая стены лучами, читая их, словно слепой таблицу Брайля. Шаровыми молниями летали они по безлюдному дому, блуждали как неприкаянные, впитывая ссоры и радости, разочарования и восторги бывших обитателей. А по заброшенным улочкам в это же время летали такие же сферы, выуживая из самых дальних закоулков памяти посёлка зёрна эмоций, отголоски событий и тени случайных встреч.
Спустя полчаса команда собралась у вездехода. У каждого в руке блестел в серебряном свете Окулуса кейс, хранящий всю память посёлка Озёрный — рукотворного райского урока планеты Каллисто. Профессор вернулся последним. Остановившись в пустой рамке ворот, он долго ещё всматривался в распахнутые тёмные ставни, в свод беседки на берегу бывшего озера, в сухие куцые прутья кустов, облезлыми мертвецкими пальцами торчащие из рыхлой синей пыли. Корвин знал, что больше никогда не увидит эту усадьбу вот такой, зато, совсем скоро, сможет полюбоваться на её великолепие, коим она безусловно могла похвастать больше века назад.
Тихо прошипела гермо-створка, и Алиса Воронцова первой вошла в шлюз. Вытяжка за секунды очистила её костюм, затем перед девушкой открылась дверь в салон «Эксплорера». Та же процедура повторилась и для остальных. Лев Корвин замыкал группу, и когда створка приглашающе отъехала в сторону уже для него, профессор снова бросил прощальный взгляд на посёлок и застал тот момент, когда зарево восхода над дальними барханами робко пробует на прочность ночную мглу. Рыжее солнце сонно выкатило свой край над враз почерневшим горизонтом, резануло по глазам первыми лучами, осторожными и совсем ещё тонкими, подкрасило бескрайнюю синюю равнину персиковым светом и бросило на пустыню длинные тягучие тени от опалённых светом дюн.
— Лев Андреич! — прозвучал в наушнике голос Гриши, — солнце встаёт, нужно выезжать, скоро здесь пекло будет.
— Да, конечно, — вполголоса ответил Корвин и шагнул в шлюз.
Вездеход взревел двигателями, подняв тучу пыли турбинами, и медленно начал сдавать назад для разворота. В двадцати километрах от посёлка команду ожидал посадочный модуль.
* * *
Корпорация «Адонис» занимала несколько помещений в комплексе, посвящённом исследованиям памяти и скрытых возможностей человеческого мозга. Голубая планета, как уже более двух веков неофициально называли Землю, давно освободилась от производств, добычи и разработки ресурсов. Она превратилась в площадку для интеллектуальных исследований, заседаний сената и отдыха правящей элиты.
В окна одного из таких помещений, прямо в лабораторию, били жёлтые лучи полуденного солнца. Диоксидные стёкла поляризовали и охлаждали свет до комнатной белизны, а решётка жалюзи беспощадно резала его на узкие полоски, чтобы затем бросить на лакированный пол. Профессор Корвин устроился в мягком кресле рядом с клиентом и зажёг дисплей рабочего планшета.
— Назовите ваше имя, — бархатно предложил он привилегированному гостю.
— Орлов Михаил Георгиевич. Граф, — строгим голосом откликнулся сухой старик, лежащий на длинном столе аппарата считывания памяти, или просто «склянки», как между собой назвал оборудование персонал. Голову клиента густо покрыли датчики на присосках; оптоволокно, паутиной обвившее виски и плешивую макушку, бледным мотком свернулось рядом с затылком. Дряблое тело персонал укрыл простынёй, и теперь среди ослепительной белизны оборудования, словно высохшая слива, торчал серый старческий профиль графа. Глубокие морщины испещрили его щёки, а глаза, казалось, утонули в сухих, треснувших от времени глиняных провалах такого же пожухлого лица. Над ним слабо мерцал разноцветными огоньками купол из матового стекла, и где-то глубоко в электронных недрах аппарата тихо попискивали датчики.
— Расслабьтесь, Михаил Георгиевич, — мягко улыбнулся Корвин, — мы с вами сейчас просто побеседуем, а машина сделает всё необходимое. Расскажите, почему именно Каллисто? Я понимаю, молодость и всё такое... но вы прожили долгую жизнь, наверняка много где побывали.
— Мне на сегодняшний день сто сорок семь лет, — надтреснутым голосом ответил Орлов и замолчал на несколько долгих секунд. — Жизнь больше не приносит мне радости, — продолжил он, — я сам принял решение об уходе. Можно поменять все органы, кроме мозга. А мозги, знаете ли, вещь такая... — он многозначительно замолчал и глубоко вздохнул, — У меня в этой жизни было всё — деньги, женщины, положение, власть. Но так уж мы, люди, устроены, что всё рано или поздно приедается. Всё надоедает... — на выдохе протянул он, — А Озёрный... — голос Орлова вдруг воспрял, став бодрым и моложавым, — в Озёрном осталась частичка меня, — заключил он и прикрыл глаза.
— У вас много наследников? — Корвин, так и не дождавшись продолжения, решил развивать беседу сам.
— У меня было шесть жён, — хмыкнул Орлов, — даже правнуки сейчас держат кулаки за мою скорую кончину.
— Думаю, сейчас настроение у них ухудшилось, — улыбнулся профессор, — экспедиция на Каллисто обошлась вам в копеечку.
— С собой я деньги на тот свет не заберу, а снова побывать в юности — бесценно.
— Да, но почему Каллисто? У нас в базе есть слепки почти всех планет и курортов. Там случилось что-то особенное?
— Там со мной случилась моя Тася, — голос графа стал мечтательным и тягучим, словно патока, — моя первая и единственная любовь.
— А как же шесть жён?
— Конечно, вы правы. Каждую я любил. Но с каждой в итоге развёлся. А Тася осталась в памяти той единственной, чья история оборвалась в самом разгаре, так и не закончившись для меня до сих пор.
— Что тогда произошло? — профессор Корвин бросил беглый взгляд на пациента и снова вернулся к графике на экране планшета. Точно по волшебству программа восстанавливала Озёрный. Из сотен архивных фотографий, найденных в Эфире, из любительских роликов и рекламных фильмов на экране вырастал, зеленел, покрывался сетью кривых улочек, каналов и мостиков раскидистый курортный посёлок. Из всего многообразия информации программа выбирала ту, что соответствовала воспоминаниям Орлова, воссоздавала эпоху и по мере погружения в память пациента населяла дома жильцами, заполняла дворы собачьим лаем и птичьим щебетом.
— Каллисто создавалась как планета для отдыха самых богатых людей. — начал граф размеренным спокойным тоном, каким читают лекции умудрённые сединами лекторы, — Но проект «Новый эдем» потерпел крушение. Нам, человечеству, пришлось бежать оттуда так же, как мы бежали когда-то из Эдема старого. Может, не стоило так называть? — иронично хмыкнул Орлов, — Сотню лет на этой планете создавали атмосферу и условия для жизни, завозили модифицированные растения, занимались терраформированием. А всё для чего? Для того, чтобы такие вот толстосумы, как я, смогли приехать раз в год и отдохнуть. Ну и конечно же получить дозу того самого излучения, замедляющего старение клеток, ради которого и был затеян весь этот сыр-бор, — граф снова замолчал и безжизненным взглядом уставился в стеклянный купол над головой.
— Насколько я знаю, всё началось с выхода из строя динамо-реактора в ядре Каллисто?
— Да, это началось уже тогда, когда я был ещё ребенком. Заметили это не сразу, а потом было поздно что-либо исправлять. Катастрофы не случилось, все просто тихо съехали. Да и жильцов было не так много, в основном арендаторы. Владельцы усадеб застраховали имущество, так что все остались в плюсе.
— У вашей семьи усадьба была в собственности?
— Ха! — не сдержав бравады, хохотнул Орлов, — мой отец был самым молодым сенатором в совете. Конечно, у нас хватало денег. Усадьбу в Озёрном мы выкупили ещё на стадии строительства. Выбрали с самым лучшим видом. Всё заказали из дерева. Вот эти пластиковые панели, титановые каркасы — это всё не для Орловых! — с гордостью произнёс граф, — мы хотели воссоздать атмосферу древности, вернуться, так сказать, к истокам.
— А Тася? Её семья арендовала поместье?
— Да, — вздохнул Орлов, — тем летом они были нашими соседями. Я закончил второй курс, а она только выпустилась из школы. Её отец, он был чиновником на Календе... Сами понимаете, вредные условия, рудники...
— Да, я помню, — кивнул Корвин, — эту планету закрыли лет двадцать назад.
— Да, всю выработали. Но тогда за работу на ней платили очень хорошо. Даже хватало на аренду домика в Озёрном.
— Какая она была, ваша Тася?
— Она была… совсем другой, — голос Орлова внезапно потерял лекторскую уверенность, стал тихим и задумчивым. — Не из нашего круга. Не умела носить эти глупые дорогие платья, которые тогда были в моде. Волосы всегда ветер растреплет, а она их даже не причешет. И смеялась… Громко, заливисто. Так, что все оборачивались. Мать моя приходила в ужас. — На его иссохших губах дрогнула улыбка.
На экране планшета среди зелени парка возникла бледная фигура в простом белом платье. Программа, питаемая воспоминаниями, еще не прорисовывала черты, но в позе, в наклоне головы уже угадывалась живость, непринуждённость.
— А вы? — мягко спросил Корвин, переводя взгляд на лицо старика. — Вы старались ей понравиться?
Орлов фыркнул, но в звуке этом была не насмешка, а нежность.
— Я был глупым щенком. Хоть был и старше её. Носил эти дурацкие белые брюки, пытался цитировать древних поэтов… О Боже. — Он покачал головой, и датчики на висках слабо замигали. — Однажды я принес ей букет… не этих модифицированных орхидей, а полевых цветов, которые сам насобирал за озером. Она сказала тогда, что они пахнут по-настоящему. Похвалила. А потом… потом мы пошли купаться ночью. Это было запрещено. Вода светилась. Эти медузы… Они были везде. Она говорила, что мы купаемся в Млечном Пути…
Голос его прервался. На экране фигура в белом платье повернулась, и на мгновение проступили черты лица — юные, смеющиеся, с ямочками на щеках. Озеро на заднем плане заиграло фосфоресцирующей бирюзой.
— А потом лето кончилось, — тихо произнес Корвин, не как вопрос, а как констатацию.
— Кончилось, — эхом отозвался Орлов. Веки его сомкнулись плотнее. — Ее отец получил новое назначение. На другой край сектора. Они уехали за два дня до отъезда нашей семьи. Никаких длинных прощаний. Просто… утром их дом был пуст. Как скворечник осенью.
Он замолчал. Тишину в стерильной комнате нарушало лишь тихое попискивание аппаратуры. Полоски света от жалюзи лежали на его лице, подчёркивая каждую морщину, каждую высохшую впадину.
— И вы больше никогда не виделись? — спросил Корвин, хотя прекрасно знал ответ. Он уже видел его в холодных, цифровых данных квантового отпечатка.
— Никогда, — прошептал старик. — Я пытался искать. Сначала из упрямства. Потом… просто чтобы узнать. Она вышла замуж. За какого-то инженера. Родила детей. Умерла сорок лет назад от вируса Мерца, как и миллионы тогда. Обычная жизнь. Ничего особенного.
Он произнес это с такой ледяной, отрешённой простотой, что у Корвина сжалось сердце. Вся боль, вся тоска столетия — и такой банальный, непоэтичный финал.
— Но для вас она не умерла, — тихо сказал профессор.
Орлов открыл глаза. Его взгляд, остекленевший и влажный, был обращён в купол, но граф смотрел не на безжизненное стекло с разноцветными огоньками. Казалось, он видит что-то вне кабинета и за пределами этого времени.
—Для меня она осталась там. На том причале. В том светящемся озере. В том лете. Она и есть то лето. И я возвращаюсь не на Каллисто, профессор. Я возвращаюсь к ней, к той девушке, которую потерял.
Корвин молча кивнул. На его планшете посёлок «Озёрный» был почти готов. По улицам бежали виртуальные тени, в окнах горел свет, а на берегу озера, на старой пристани, сияла в лучах заходящего солнца фигура в белом. Он посмотрел на это идеальное, застывшее мгновение, а затем — на иссохшее лицо старика, застывшее в маске вековой тоски.
«Прошлое не вернуть, — с лёгкой горечью пронеслось в голове Корвина. — Но можно создать для него самую красивую в мире тюрьму».
— Сеанс завершён, Алексей Георгиевич, — бархатно произнес он, гася дисплей. — Основа заложена. Остальное машина доделает сама. Сейчас вас освободят.
— Сколько вам нужно времени для модерации?
— Думаю, за три дня модель будет готова. — дежурно улыбнулся профессор, — Потом пробное погружение, тонкая доводка и полная симуляция.
— Я ждал этого так долго, что три дня потерплю, — хрипло ответил граф и устало прикрыл глаза. Купол над ним тонко пропищал и медленно пополз внутрь аппарата. После звукового сигнала в процедурную вошла Алиса Воронцова и принялась отсоединять датчики. Алексей Орлов при этом едва уловимо улыбался. Казалось, что мысленно он где-то далеко, в другом месте и другом времени.
Профессор Корвин коротко кивнул ассистентке и, подхватив под мышку планшет, направился к двери. Личный кабинет был для него одновременно жилищем и рабочим местом. Здесь царил сложный симбиоз анахронизма и футуризма. Мощный компьютер «Хронос», вмонтированный в боковую стену, представлял собой архитектурное сооружение из чёрного матового стекла и полированного тёмного металла. Его форма напоминала гигантский, вертикальный лист, испещрённый изнутри мерцающими золотыми прожилками — потоками данных, бегущими по оптоволокну. За черным стеклом, где-то в глубине пульсировал тусклым багровым светом мощный процессор, похожий на затухающее сердце древнего исполина. От процессора толстыми корнями уходили в пол пучки кабелей. Рядом с этим порождением прогресса громоздился потёртый дубовый стол, чья древесина казалась вызывающе живой и тёплой на фоне холодного технологического великана. На отполированной столешнице располагались три изогнутых монитора, настолько тонкие, что казались тенями с проекцией. Сейчас на них в безмолвной симфонии танцевали данные: отпечатки памяти графа Орлова, информация с Каллисто и модель Озёрного.
Лев Корвин откинулся в кожаном кресле и одним движением очистил все рабочие экраны. Несколько движений —и на центральном экране появилась фотография улыбающейся женщины с маленькой девочкой на руках. На вид малышке было года три-четыре. Корвин вздохнул и открыл файл с коротким названием «Моё». На экране появились данные и круговая диаграмма, заполненная чуть больше чем на половину. Пальцы профессора пробежали по сенсорной клавиатуре, и на дисплее, под лёгкий одобрительным звонок, появилась надпись «Оплата принята». Диаграмма тут же приросла зелёным сегментом и заполнилась уже на три четверти. Корвин задумчиво провёл пальцами по усам и тихо произнёс:
— Ещё шестнадцать часов оплатить... Шестнадцать часов, и я вас смогу увидеть.
* * *
Утро ворвалось в спальню лихим сквозняком. Приоткрытое на ночь окно, скрипнув петлями, широко распахнулось, и хрустальная ваза с глухим стуком упала на ковёр. Солнечный луч, полоской прокравшийся сквозь неплотно задёрнутые шторы, заблудился в ромбах и острых росчерках хрусталя и бросил на потолок сеть ярких светлячков. Запахи лета, свежести и беззаботности наполнили комнату, и сонный Алексей вслепую нащупал простыню и накрылся с головой в тщетных попытках ухватить ускользающий сон за обрывки распадающихся одежд.
— Алёша, ты там встал уже? — донёсся из гостиной на первом этаже голос матери, — Завтрак готов! Спускайся!
Только сейчас Алексей почувствовал пряный аромат кофе и тонкие ноты свежей выпечки. Семья уже собралась на завтрак. Алексей вскочил с кровати и, натянув шорты, поспешил вниз
— Десятый час уже, соня, — улыбнулась мать, — опять вернулся поздно?
Алексей окинул взглядом гостиную. Скатерть на круглом столе сияла белизной, сверкало на солнце столовое серебро, дышали от лёгкого сквозняка занавески на окнах, а за столом сидели сёстры Лиза и Катерина и молодые родители. Десятилетний Кирюша болтал ногами, сидя в плетёной корзине, подвешенной к потолку двумя цепями. Его сбитые коленки были густо измазаны зелёнкой. Глупая улыбка сама собой расплылась по лицу Алексея, и сердце пропустило удар.
— Ты что, не проснулся ещё? — бросил на него взгляд отец, оторвавшись от ленты новостей на планшете. Его пышные, идеально подстриженные усы, лишь усиливали суровость и без того серьёзного лица. — Что за глупая физиономия с утра?
— Ну что ты, Георг, у мальчика просто молодость и каникулы. Не всем же быть такими серьезными, как ты, — мать поднялась со стула и захлопотала с приборами, — Алёша, ты садись, сейчас кофе сделаю. С молоком, как обычно?
— Позови Джессику, — буркнул отец, — это её работа. За что мы ей платим, в конце концов?
— Ой, — отмахнулась мать, — я её только что отпустила, пусть позавтракает. Я и сама в состоянии кофе заварить.
— Всем привет, — робко произнёс Алексей и тут же поразился собственному молодому голосу. Улыбка сделалась ещё шире, а на глазах навернулись слёзы, — Лиза, Катя... — он глупо помахал ладонью сёстрам. Погодки совершенно не походили друг на друга, светловолосая Лиза была копией матери, а тёмная Катерина — вылитый отец. Озорной вид Кирюши пробудил новое воспоминание, и Алексей, поддавшись внезапному порыву, направил на младшего брата сложенную пистолетом ладонь и спустил воображаемый курок. Кирюша ойкнул, схватился за грудь и медленно оплыл в корзине.
— Гостиная — не место для глупых игр, — строго одёрнул их отец, казалось, полностью поглощённый чтением новостей, — вот позавтракаете, потом можете забавляться, сколько вам влезет.
— Георг, не ворчи! — возразила мать, — что там пишут? Опять плохое что-то?
— На Селене наконец порядок навели. Переходит под юрисдикцию Конфедерации, — ответил отец.
— Вот и прекрасно! Алёша, да садись же ты, кофе готов.
— Соседи новые вчера заехали, видела? — отец погасил экран и отодвинул планшет, — Чиновник какой-то с женой и дочкой.
— Они уже здесь?! — вспыхнул Алексей.
— Кто они? — недоумённо нахмурилась мать, — ты что, познакомился уже?
— Пока нет... — замялся Алексей, — А где дядя Саша? Он же с нами тогда жил!
Отец перевёл на Алексея тяжёлый взгляд и поднял бровь.
— Тогда — это когда? В прошлом веке? Я начинаю думать, что ты с Сашкой вчера куролесил. У тебя память что ли отшибло? Спит ещё стервец.
— Георг, — укоризненно протянула мать, понизив голос до кошкиного мурлыканья, — мы же договорились. Не при девочках.
— Да, прости, дорогая, — отец вздохнул и потянулся за чашкой. — Так о чём это я? Ах да, о соседях. Говорят, дочка — ровесница Лёши. Может, познакомитесь?
Алексей почувствовал, как кровь ударила в лицо. Он сглотнул и судорожно ухватился за спинку стула.
— А как... как их фамилия? — выдавил он, стараясь говорить как можно естественнее.
— Нефёдовы, кажется, — пожал плечами отец. — Ничего особенного. Чиновник с Календы, отработал свой контракт в рудниках и теперь здесь отдыхает.
Нефёдова. Эта фамилия прозвучала для Алексея как выстрел. Она была одновременно чужой и до боли знакомой. Он знал её. Знал так же твёрдо, как то, что солнце взойдёт на востоке.
— Ты в порядке, Лёш? — мать коснулась его лба. — Руки просто ледяные. Тебе плохо?
— Нет... Всё хорошо. Просто... — он замялся, отчаянно пытаясь найти правдоподобное объяснение своему состоянию. — Просто снился странный сон.
— Какой? — оживился Кирюша, вынырнув из своей корзины.
Алексей посмотрел на брата, на сестёр, на мать, на отца. На этот идеальный, сияющий утренний мирок. И вдруг с ужасающей ясностью осознал: он помнил их такими — молодыми, живыми, настоящими. Но он также помнил и другое. Помнил, как десятилетия спустя стоял у могилы отца. Помнил, как мать на склоне лет забывала даже его имя. Помнил седые виски Лизы и шрам на руке Кати от давно зажившей раны.
Он жил в двух временах одновременно. И воспоминания из будущего, тяжёлые и горькие, накатывали на хрупкий берег настоящего, грозя смыть его в один миг.
— Сон... — медленно начал он, глядя в испуганные глаза матери. — Будто я... очень стар. И всё это... давно прошло.
В гостиной воцарилась неловкая тишина. Даже Кирюша притих.
— Ну что за мрачные фантазии с утра, — с напускной бодростью сказала мать, но в её глазах читалась тревога. — Это от переутомления. Сегодня отдохнёшь, сходишь к озеру, познакомишься с той девочкой... Как её...
— Анастасия, кажется, — помог отец.
Имя обожгло Алексея, как током. Образ девушки с волосами цвета мёда и серыми, как дымка над озером, глазами встал перед ним с пугающей чёткостью. Он помнил её улыбку. Помнил боль её потери. Помнил тоску, которая будет глодать его долгие-долгие годы.
— Да, — прошептал он, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. — Анастасия. — Он отодвинул стул, — Я... я, пожалуй, пройдусь. Немного. Перед завтраком.
— Кофе хотя бы допей! — уже вдогонку Алексею крикнула мать, — Странный он какой-то с утра, — хмыкнула она.
— Молодость, гормоны, — пожал плечами отец, — сама ведь сказала.
Алексей выскочил на крыльцо и остолбенел. В хрустале солнечного света игриво искрилась серебряная гладь озера, раскинувшегося, казалось, до самого горизонта, и уже там, на самом краю мира, туманными зубцами щетинился хребет далёкого леса. Лёгкий бриз ударил в лицо, наполнил лёгкие упругим, насыщенным воздухом. Захотелось жить, дышать, кричать. Три широкие ступени он преодолел одним прыжком и нетерпеливым шагом направился к калитке. Сланцевая дорожка заскрипела мелким песком под колёсами велосипеда, когда Алексей выкатил его из-под навеса, и остаток двора довольный наездник преодолел уже верхом. Грунтовая дорога, начинавшаяся сразу за калиткой, синеватой лентой разогналась под колесами железного коня и побежала вдоль ограды из высоких кипарисов, острыми пиками пронзающих высокое синее, до одурения, небо. Алексей ловил дорогу в подпрыгивающую вилку руля, словно в прицел, и крутил стонущие педали так неистово, будто за ним гнались все чудовища с радиоактивной планеты Моро. Вскоре забор усадьбы остался позади, и Алексей выкатился на дорожку, огибающую озеро. Свой маршрут, в отличие от праздной прогулки вековой давности, он знал наверняка. Память, из которой в последние годы вытряхивалось всё подряд, точно из прохудившейся корзины, вцепилась в этот день мёртвой хваткой и не позволяла забыть первой встречи с Тасей... с его Тасей.
Лесная прохлада сменила летний зной, когда велосипед вкатился в хвойные заросли подлеска. Воздух густел, наполняясь смолистым дыханием сосен, влажным ароматом мха и прелых листьев. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь плотный полог, теряли жгучую силу, рассыпались по стволам золотистыми брызгами и ложились на землю рваными, трепещущими пятнами. Дорога сузилась до тропы, и колёса зашуршали по прелой листве, забытой здесь с прошлого года. Сосны уступили место лиственному лесу, и зелёный свод над головой стал гуще и ниже, будто небо спустилось и прижало, пригладило непокорные кроны. Алексей озирался по сторонам, и каждый новый заворот, внезапная кочка или торчащий из земли корень воскрешали в памяти всё новые подробности былого. Огромный пень, похожий на голову носорога, напомнил о вот такой же прогулке в десятилетнем возрасте, когда Алексей слишком разогнался и влетел на всей скорости в ершистое корневище. Коленки потом, так же, как сейчас у Кирюши, были неделю зелёного цвета, а мать укоризненно выговаривала сыну, каждый раз обрабатывая ссадины.
Тасю он заметил издалека. Когда тесные стены леса расступились, выпуская его на простор, Алексей покатил по укатанной тропинке в сторону дальней пристани. Одинокая фигурка Анастасии сияла белыми одеждами, словно морской маяк в бескрайней темноте ночи. Алексей ещё не мог её рассмотреть как следует, но точно знал, что стройные загорелые ноги девушки сейчас неспеша «дразнят чёрта» в омуте под пирсом, тихонько выводя на поверхности ленивые круги. Стараясь сохранять непринужденный вид, он едва сдерживал желание завернуть к пирсу прямо сейчас, врезаться колёсами в фиолетовое море лаванды, расстилавшееся по обе стороны от тропы. Сделав вид, что только сейчас заметил незнакомку, Алексей остановился, приложил руку козырьком ко лбу и, дождавшись взгляда девушки, помахал ей рукой. Тася робко подняла ладонь и помахала в ответ тонкими пальцами. Теперь можно было ехать к пристани.
Не веря глазам, Алексей всматривался в до боли знакомое лицо. Он спешился и от волнения промахнулся, когда ставил велосипед к столбику. Железный конь брякнул рамой о землю, обиженно звякнув звонком. Тася усмехнулась и отложила книгу.
— Привет, — Алексей почувствовал, как лицо заливает краска, а уши предательски вспыхнули багряным пламенем, — я Алексей. А ты одна здесь? — взгляд его зацепился за маленькую родинку под нижней губой девушки. Крохотная точка будто заканчивала изящный росчерк тонких губ, утверждая их совершенство, как строчку стихотворения.
— Нет, — беззаботно отмахнулась незнакомка, — я с парнем. Просто он сейчас под водой, за жемчугом ныряет.
Алексей застыл в недоумении и снова почувствовал, как внешность выдаёт его чувства. На этот раз щёки похолодели, и кровь отхлынула от лица.
— Видел бы ты себя сейчас, — расхохоталась девушка, — ты на меня от самого леса смотришь. Думаешь, я не заметила? Если бы со мной и был парень, он бы уже давно утонул. Я Тася, — она протянула руку, и Алексей пожал её тонкую прохладную ладонь.
— А Тася... это полностью как? — в точности повторил он свой вопрос оттуда, из прошлого.
— Это Анастасия. Настя мне не нравится. Скучно это как-то и банально. А я видела тебя вчера во дворе, — вдруг хитро улыбнулась она, — вы вчера всю округу перепугали. Мы уж подумали, что сепаратисты на Озёрный напали. — Тася блеснула белизной зубов и заливисто расхохоталась, — Что у вас случилось такое?
— Это дядя Саша, мамин брат, — неуверенно ответил Алексей, ловя ускользающие воспоминания вековой давности. Вдруг стало понятно утреннее недовольство отца шурином и мамин сконфуженный вид при упоминании брата. — Он напился вчера и из револьвера принялся палить.
— Из револьвера? — нахмурилась Тася.
— Да, это пистолет такой. Огнестрельный ещё. С порохом и патронами. Дядя коллекционирует раритетное оружие. А вчера с отцом повздорил, вспылил и хотел застрелиться. Потом передумал и стал в воздух стрелять.
— А повздорили из-за чего?
— Отец его недолюбливает. На работу в сенат устроил. Должность несерьезная, но дядя и с ней не справляется. — Алексей виновато развёл руками, будто в этом была и его вина. — Он хороший на самом деле.
— Кто именно? — лукаво прищурилась Тася.
— Ну не отец же! — возмутился Алексей, а потом ударил себя ладонью по лбу и рассмеялся, — Ну, в смысле... Отец тоже хороший... Я не про него сейчас...
— Да поняла я, — отмахнулась Тася. — весело у вас.
— Это да... Что читаешь? — кивнул на книгу раскрасневшийся Алексей.
— Набоков. «Приглашение на казнь».
— Ого! Старое издание?
— Нет, новодел. Но исполнено качественно. Бумага настоящая и шрифт — ретро. — Тася взяла книгу и поднялась на ноги. — Вот смотри, — шагнула она к Алексею. Его тут же обдало тонким шлейфом духов. Нотки лимона вплетались в хрустально-сладкий аромат, и казалось, что сознание медленно тронулось куда-то, словно гружёный товарный поезд. — Ты смотришь или спишь? — толкнула она бедром Алексея.
Очнувшись от наваждения, он внимательно изучил разворот книги. Слегка пожелтевшие страницы, угольно-чёрный шрифт, всё по канонам старинного книгопечатания.
— Мне одна фраза из Набокова нравится. — Алексей аккуратно перелистнул страницу и пробежался взглядом по тексту, — «Запах — единственное, что не может воспроизвести наша память, но ничто другое так, как запахи, не воскрешает воспоминания».
— Красиво, — улыбнулась Тася. — А ведь так и есть.
— Мне вот сейчас твой парфюм как будто что-то напомнил. Как будто из другой жизни. Не случившейся жизни...
— Это грустно как-то... — Тася картинно надула губы и сложила домиком тонкие брови. — Слушай, Лёш, — заговорщически прищурилась она,— а у вас лодка ведь есть?
— Есть, конечно, — пожал плечами Алексей. — Даже не одна.
— А ты можешь меня сегодня прокатить по озеру вечером? Хочу на сияние медуз посмотреть, а одну меня не отпустят. Ты же знаешь, у медуз это несколько дней только длится. Я снять подругам обещала. Хотя, можно, конечно, и в Эфире видео найти, но это, сам понимаешь, не то совсем. Тут из первых рук... Ну ты понял... Так как? Сможешь?
— Конечно, — по лицу Алексея расплылась довольная улыбка. — Просто скажи время.
— Ну... — Тася закатила глаза и коснулась указательным пальцем нижней губы. — Темнеет сейчас поздно. После десяти давай.
— Договорились.
— А давай я тебе вслух почитаю, не против? Я в журналистику собираюсь идти, нужно дикцию разрабатывать и голос. Вот сколько лет уже твердят — скоро искусственный интеллект заменит человека, а эти консервные голоса всё равно не то, согласен? — Тася с вызовом заглянула в глаза Алексею и тут же продолжила, едва тот открыл рот для ответа. — Вот и я так думаю. Родители против журфака, но они так отстали от времени. Сейчас живой контент самый востребованный. Так что, я читаю? Я читаю! — ответила она сама себе и распахнула книгу на закладке.
И она начала читать. Слова нараспев потекли с трепещущих губ, растворяясь в синеве озёрной глади. Алексей слушал, не следя за смыслом, как мантру, как молитву, как заговор, врачующий старую рану. И слёзы сами, без спроса, потекли по щекам. Вытирая их украдкой, он смотрел на серебро водной ряби, на дом детства, зыбко виднеющийся на том берегу, на густую зелень леса, манящую сумрачной прохладой.
Назад ехали на велосипеде. Тася запрыгнула на раму и, скрестив ноги, выставила их в сторону, чтобы не мешать крутить педали, а Алексей ловил извилистую дорожку так, чтобы не пересчитать стройными ногами Таси все кусты и ветки. Не упасть удавалось только каким-то чудом, зато в такие моменты, когда велосипед, казалось, срывался в штопор и начинал заваливаться, а Алексей всем телом создавал противовес, ему удавалось прижаться к Тасе, почувствовать её тепло и снова насладиться таким родным ароматом. Тася весело взвизгивала, а потом заходилась заливистым смехом. Лесное эхо радостно разносило его по всей округе, наполняя чащу жизнью и энергией.
Ожидание вечера тянулось невыносимо долго. Алексей бесцельно бродил по двору, охотно составлял компанию Кирюше в его детских забавах, скоротал добрый час, наблюдая, как винится перед отцом помятый дядя Саша. Его щегольские усы, всегда лихо закрученные, теперь топорщились бесформенной щёткой и вместе с растрёпанной причёской производили впечатление жалкое и убогое. Убогим выглядел и сам дядя Саша, обычно дерзкий и развязный. Сейчас он больше походил на побитую собаку. Отец внешне был непоколебим, но Алексей знал, что он снова простит шурина и снова поможет тому — и со штрафом за ночную стрельбу, и с работой.
Желание сына покататься на лодке возражений у родителей не вызвало. Озеро не имело коварных течений, да и плавал Алексей превосходно. Даже обычно чрезвычайно заботливая мать, узнав, что прогулка затеяна для барышни, не решилась настаивать на спасжилетах. И ровно к десяти вечера Алексей причалил к соседской пристани и галантно подал руку ожидавшей его Тасе. Электромотор едва слышно зажужжал под кормой, и лёгкая лодка медленно отчалила от пирса. Вскоре огни удаляющегося берега превратились в гроздья светлячков, разбросанных по берегу, и только свет Окулуса освещал одинокое судёнышко с молодой парой на борту. Алексей выключил мотор и вставил вёсла в уключины. Нефелы, чьё сияние они и отправились смотреть этой ночью, могли испугаться звука мотора и уйти на глубину. Медузами, как их назвала Тася, они не были; нечто среднее между растениями и животными, нефелы выглядели как студенистые шары голубоватого цвета. Наблюдать их получалось только в естественной среде обитания, ведь попав на берег, диковинные сферы тут же превращались в лужицу слизи без формы и цвета. Раз в год нефелы зацветали, сияя при этом ярким фосфоресцирующим синим светом, и тогда по ночам над озером полыхали переливы сказочного сияния, приковывая к себе взгляды романтиков, влюблённых и просто праздных зевак.
Тогда, больше века назад, для Алексея стало сюрпризом, когда Тася вдруг поднялась и сбросила с себя комбинезон, оставшись в двух узких лентах купальника. Теперь же он ждал этого момента с нетерпением, а работа веслами хорошо маскировала участившееся дыхание. Удивление всё же изображать не пришлось. Когда Тася одним движением расстегнула магнитную молнию, а вторым сбросила с себя одежду, Алексей оставил вёсла и завороженно уставился на молочно-белую кожу, отливающую серебром в свете Окулуса.
— Только не говори, что плавки не надел, — прищурилась Тася. — Или ты медуз боишься?
— Не боюсь, — глупо улыбнулся Алексей. — Они вроде не кусаются, только током могут ударить.
— Ой, да ладно! — насмешливо отмахнулась Тася. — В несколько вольт. Это не ток. Вот, держи плекс, — она протянула Алексею пластинку девайса. — снимешь меня с медузами. Сначала без вспышки, потом с ней. Вдруг разбегутся. Раздеваться-то собираешься? Догоняй! — и она щучкой прыгнула за борт. Лодка качнулась, о борт плеснуло, и водная гладь натянулась светящейся синей поверхностью. Спустя десяток секунд Алексей погрузился в прохладную пучину вслед за спутницей. Мир тут же охватило глухое безмолвие. Только сейчас стало понятно, сколько звуков было там, наверху, над поверхностью. Такие незаметные спутники обычной летней ночи стали ощутимы лишь после своего исчезновения. Далёкие трели сверчков, стрекот цикад, тихий шелест борта о воду — всё это враз пропало. Алексей сделал широкий взмах и погрузился ниже, приблизившись к Тасе. Она будто парила в невесомости. Светлые волосы разметались в разные стороны, и она сейчас была сама больше похожа на медузу. Сияние нефел окутывало девичье тело со всех сторон, смешивалось с серебряным светом Окулуса, зажигало кончики волос слабым люминесцентным свечением и будто бы наполняло подводное пространство синим густым туманом. Мерцающие сферы подрагивали и тихо расступались от малейшего движения. Тася призывно махнула рукой и, развернувшись, двинулась вглубь волнующейся массы нефел. Алексей активировал плекс и последовал за ней. Скопление сфер вспыхнуло, словно созвездие. Зажглось, заискрилось, и между пульсирующими шарами протянулись тонкие фиолетовые нити, будто бы покрытые прозрачным инеем. Тася застыла в самой гуще и повернулась к Алексею. Тот мгновенно понял её требовательный взгляд и принялся щёлкать плексом, ловя разные ракурсы. После включения вспышки нефелы, как и опасалась Тася, поспешили покинуть освещённый ярким светом участок и медленно направились прочь. Тася направила вверх указательный палец, сигналя о всплытии, и по-лягушачьи оттолкнулась от воды, рывком устремившись вверх.
— Ух! Вот это класс! — Тася зачесала назад волосы и глубоко задышала, восстанавливая дыхание. — Плекс не потерял?
— Со мной! — Алексей продемонстрировал черную пластинку и ухватился за борт лодки. — Сейчас, я заберусь, потом тебе помогу.
Карабкаться почти голышом через ребро борта оказалось не слишком простым и приятным занятием, и Алексей изрядно иссаднил бок и ногу, пока перевалился через край лодки. Тася обхватила его за шею, и Алексей, обняв девушку в ответ, легко втащил её на борт.
— Девчонки просто обалдеют! — Тася, казалось, заразилась свечением от нефел и теперь просто сияла изнутри. — дай, посмотрю снимки!
Алексей протянул плекс и включил мотор — осторожничать, чтобы не вспугнуть нефел, смысла больше не было. Лодка тихо развернулась и поплыла обратно к берегу. Тася рассматривала снимки, коих Алексей успел сделать несколько десятков, и излучала абсолютное счастье. Это излучение ловил и Алексей. Заряжался им и заболевал, безнадежно погружаясь в пучины тягучего, как трясина, чувства.
В этот вечер они впервые поцеловались. Долго стояли на пирсе, прильнув друг к другу, не в силах оторваться. Алексей знал, что его время заканчивается, и от этого расставание было ещё более тягостным и гнетущим. Тася бросила напоследок «до завтра» и убежала, чмокнув его на прощание в щёку. Этот последний поцелуй загорелся на коже алым пламенем; Алексей накрыл его ладонью, будто тот мог вспорхнуть мотыльком и улететь, после чего печально прикрыл глаза.
— Это стоило всех денег мира, — голосом старца произнёс он, поднимая веки. Вместо синей озёрной глади перед его глазами появилось матовое стекло с десятками светящихся точек, а до слуха тут же донеслись попискивания медицинских аппаратов. — Спасибо, Лев, — он пожевал сухими старческими губами, — вы подарили мне лучшие мгновения в моей жизни. Ещё раз.
— Это моя работа, — Корвин, не скрывая удовлетворения, кивнул в ответ. — Рад, что вы остались довольны.
— Не то слово — доволен, — проскрипел Орлов, пока Алиса освобождала его от проводов. — Я бы хотел вас отблагодарить, профессор, перед тем как... перед последним сеансом. У вас есть мечта?
— Вы заплатили очень большие деньги, — деликатно ответил Корвин. — Туда входил и мой гонорар. Вы полностью со мной рассчитались.
— У профессора есть мечта! — Алиса с вызовом посмотрела на своего руководителя, и в её глазах зажглись озорные огоньки.
— Алиса! — строго одёрнул её Корвин.
— Простите, Лев Андреич, — Воронцова сжала губы. — Но если вы не хотите рассказать сами, то расскажу я.
— Ну теперь уж, Лев, я от вас точно не отстану, — усмехнулся Орлов. — Уважьте старика историей.
— Не думаю, Алексей Георгиевич, что вам это будет интересно, — вздохнул профессор. — Да и мечта на самом деле несбыточная.
— Лучше иметь несбыточную, чем не иметь никакой.— криво усмехнулся Орлов. — А жизнь — такая штука, что и не подозреваешь, как она обернётся. Я ведь тоже и не чаял свою Тасю увидеть, а вот поди ж ты... — Алиса наконец освободила его от проводов, и старик, кряхтя, поднялся в сидячее положение, — я весь внимание, Лев, рассказывайте.
— У меня когда-то была семья, Алексей Георгиевич. — вздохнул Корвин. Его взгляд выражал сожаление и грусть, — Мы жили на Селене...
— Ох... — тихонько выдохнул Орлов. — Сочувствую... Война?
— Да, — дробно покивал профессор. — Когда первые группы генерала Корфа ворвались в столицу, нашу научную группу эвакуировали в первую очередь как ценных учёных. Мою жену с дочкой должны были вывезти из академгородка в тот же день, но транспорт сбили на подлёте, и что с ними было дальше, я не знаю до сих пор.
— Простите, — прошептал граф и опустил глаза. — Простите меня за такую самоуверенность. Есть вопросы, перед которыми бессильны любые деньги и связи. Планета в полной изоляции из-за гражданской войны. Связи с ней практически нет вот уже... сколько? Лет десять?
— Двенадцать с половиной. — на автомате поправил собеседника Корвин. — Планета под санкциями, в блокаде и в полной изоляции. Я даже не знаю, живы ли они. Татьяна уже большая совсем... — голос его дрогнул, профессор резко поднялся со стула и подошёл к пульту аппарата, пряча от присутствующих лицо.
— Лев Андреич собирает на процедуру «Погружения». — вполголоса сообщила Орлову Алиса. — Хоть так, хоть в памяти.
Граф понятливо кивнул и накрыл руку ассистентки своей шершавой ладонью.
— Что ж, профессор, простите за такой конфуз. Нехорошо получилось.
— Да ничего, — улыбнулся Корвин. Он справился с эмоциями, и теперь его лицо как обычно излучало спокойствие и вежливую заинтересованность, — столько лет прошло уже. Я свыкся.
— Когда будет готов последний сеанс?
— Через три дня. А насчёт эвтаназии вы как, не передумали?
— Не передумал. Лучше момента для ухода быть не может, так что всё в силе.
— Ну тогда до встречи?
— До встречи, Лев, — Орлов пожал профессору руку и шаркающей походкой направился к выходу.
* * *
— Вам нужно на это посмотреть, Лев Андреич, — Алиса Воронцова сняла шлем симуляции и растерянно посмотрела на профессора. — Квантовый отпечаток с Каллисто был очень сильным даже спустя столько времени... Оно и неудивительно... Посмотрите...
Корвин оторвался от монитора и озадаченно взял у ассистентки шлем.
— Что там не так? — хмуро спросил он и натянул крепление на затылок. — Завтра симуляция, всё должно быть идеально.
— Сейчас, подождите минуту, найду нужный отпечаток.
— Кстати, Алиса, — строгим голосом произнес Корвин, пока перед глазами смутными зернистыми тенями проносились то пустынные улицы мёртвого Озёрного, то цветущие яблоневые сады возле озера под ярким солнцем. — Мне тут неожиданный транш на счёт пришёл. Подозреваю, что от Орлова. Твоих рук дело?
— Моих-моих, — скороговоркой, будто отмахиваясь от назойливой мухи, ответила Воронцова.
— И это всё? Просто призналась?
— Ой, Лев Андреич, плохо вам что ли? Я же знаю, что вы сами не попросили бы... Вот, нашла! Смотрите! Точнее, слушайте.
Картинка обрела чёткость, и профессор оказался незримым свидетелем беседы Алексея и Таси. Девушка стояла, отвернувшись к окну, по её щекам текли слёзы, а Алексей, точно тигр, запертый в клетке, расхаживал по комнате взад и вперёд.
— Слушай, Тася, — наконец нашёлся он. — Ну давай, я у отца денег попрошу. Здесь, в городе, хорошая клиника есть. Там делов-то... Не глупи, сама подумай, у нас с тобой вся жизнь впереди...
— У тебя... И у меня... — тихо всхлипнула Тася. — Не у нас с тобой. Для тебя жизнь впереди, а у меня она внутри. — она резко развернулась и с вызовом посмотрела на Алексея, — Часть тебя у меня внутри! — вскрикнула Тася, не в силах сдерживать эмоции. — Это шутка для тебя?! Неприятность?! Конфуз?! Оказия?! Придумай ещё что-нибудь, ты же такой красноречивый!
— Послушай... — Алексей опустил глаза в пол и закусил губу.
— Не хочу ничего слушать! — заорала Тася, схватила со стола чашку и грохнула ей о пол. Искусственный фарфор гулко стукнул, и чашка завертелась юлой. — Мне от тебя ничего не нужно! Денег у нас хватит на одного ребёнка, а второй в твоём лице нам не нужен! Всё! Разговор окончен! — она пулей вылетела из комнаты, громко ударив дверью, и Алексей остался один посреди гостиной. Он опустился на корточки и отчаянно обхватил голову руками...
Корвин стянул шлем и несколько секунд безмолвно смотрел перед собой.
— Зачем Орлов нас обманул? — Алиса полусидела на столе, скрестив руки на груди. — Он сказал, что Тася просто уехала, и они даже не попрощались.
— Не думаю, Алиса, что он обманывал. — со вздохом ответил профессор. —Так устроена человеческая память: она выдавливает самые тяжёлые события из сознания. Граф прожил всю жизнь с уверенностью, что Анастасия от него сбежала, когда на самом деле он её сам прогнал.
— И что теперь делать?
— Знаешь, Алиса... — Корвин сложил пальцы замком и опёрся на них подбородком. Глаза его всё так же глядели в никуда. — От этой правды лучше никому не станет. Реакция Орлова непредсказуема. Он богатый и своенравный человек. Он может, в конце концов, просто не поверить и обвинить компанию, и тогда проблемы будут уже у нас
— Но он ужасный человек! — вспыхнула Алиса. — А что с ребёнком?! Это же его наследник!
— Этому ребенку сегодня должно быть сто двадцать семь лет, — хмыкнул Корвин. — если он и жив, то сегодня он такой же дряхлый старец, как и его отец. Я знаю, что ты сейчас скажешь, — поднял он ладонь, видя возмущение на лице Алисы. — У него наверняка есть дети, внуки, и все они — наследники огромного состояния Орловых. Этот вопрос как раз проще будет решить через суд без участия самого графа. Родство они докажут без проблем, а дальше — дело адвокатов. Согласись, без давления такого влиятельного человека, как Орлов, выиграть иск будет проще.
— А как же справедливое возмездие? Вам не кажется, что нельзя позволить графу забыть собственную подлость? Он, видите ли, наслаждается первой любовью, а сам эту любовь и растоптал на самом деле!
— Знаешь, Алиса, — Корвин развернул кресло в сторону помощницы и закинул ногу за ногу. — В тебе сейчас говорит женщина и в какой-то степени ребёнок.
— Мне тридцать два, вообще-то! — обиженно возразила Алиса.
— Да я в хорошем смысле, — добродушно улыбнулся профессор. — внутри у каждого живёт ребёнок, и это не даёт нам вконец оскотиниться.
— Как Орлов?
— Вот про него я и хочу сказать. Он не самый плохой человек. У него несколько благотворительных фондов, он спонсирует разработку лекарства от вируса Мерца, в бытность сенатором он провёл несколько очень нужных реформ. Моё мнение: он заслужил, вымолил, так сказать, счастливый конец.
— И что вы предлагаете?
— Мы снизим до минимума влияние отпечатка с Каллисто и выведем в доминант воспоминания Орлова; так граф увидит то, что сам себе нарисовал за эти годы.
— А что с наследниками?
— Давай оставим этот вопрос самим наследникам графа. Анастасия знала чей это ребёнок, выбор был только за ней. Лучше скажи, что там у нас с моделью? Готова?
— Да, симуляция почти собрана. Сейчас удалю эту сцену из отпечатка и закончу модерацию. — Алиса вернулась за компьютер и деловито забегала пальцами по экрану. — А как насчёт вашей симуляции, Лев Андреич? — не отрываясь от монитора, спросила она. — Транша от Орлова хватило?
— Более чем. — улыбнулся Корвин, — Спасибо тебе, Алиса. Я бы и в самом деле не смог попросить у Орлова денег.
— А я вот такая бессовестная! — весело хохотнула Алиса. — Цените меня! И что? Когда погружение?
— Закончим с Орловым, тогда посмотрю, что у нас с очередью. А сейчас — за работу. Всё! Тишина!
И тишина незамедлительно наступила. Учёные с головой ушли в работу, и если бы человеческий мозг умел издавать звуки, то помещение наполнилось бы тонким скрипом и зубчатым скрежетом умственных шестерёнок. Неутомимые, в отличие от людей, машины с жадностью поглощали терабайты информации, пережёвывали её и под мерный шум кулеров перерабатывали в зрительные образы симуляции. За окном уже наступила ночь, когда уставшие Корвин и Воронцова окончили работу. Модель была практически готова. Финальные штрихи доделывала уже машина без помощи извне. Оставалось только дождаться главного актёра предстоящего спектакля.
Орлов явился на час раньше запланированного срока. Выглядел он растерянно и явно пребывал в своих мыслях. Он то и дело поднимался со стула и прохаживался по кабинету в ожидании профессора. Корвин, по своему обыкновению, явился за несколько минут до назначенного часа. Накинутый поверх рубашки белый халат он тут же сбросил на спинку стула и с нарочитой бодростью занял своё место.
— Ну как, готовы? Не передумали? — улыбнулся он графу.
— Давно уже готов, — согласно кивнул Орлов, — только сейчас понял, что нужно было раньше с этим заканчивать. Всё-таки такая длинная жизнь — это лишнее.
— Ну тогда подпишите здесь... здесь... и вот здесь. Ага, хорошо. Насчёт условного сигнала — как и договаривались, верно?
— Всё верно. «Фауст» Гёте — моё любимое произведение. Когда-то с этой поэмы начинал своё знакомство с литературой, ей же и закончу, пожалуй.
— Угу... — коротко кивнул Корвин, изо всех сил делая вид, что происходящее — всего лишь канцелярская процедура. Пальцы его бегали по сенсорной панели, а принтер за спиной тихонько жужжал, выводя один формуляр за другим.
— Знаете, что меня удивляет в литературе? — задумчиво протянул Орлов, откинувшись на спинку кресла. — Даже нет, не только в литературе, а вообще, — он неопределённо обвёл рукой дугу в воздухе, — в любом искусстве. У всего есть свой цикл. Вот тот же «Фауст» или пьесы Шекспира, они были хороши для своего времени и остались таковыми в веках. Но никогда потом никто ничего подобного не написал. То есть писали, конечно, но всё это как-то... Не к месту, что ли, оказалось, не знаю... Когда-то поэты были суперзвёздами, потом встречались только на страницах сборников и тематических вечерах, а сейчас их и вовсе нет. Как будто жанр прошёл свой цикл и умер, понимаете? Как наша жизнь. Можно заглянуть в прошлое, но от этого оно не оживёт. Поэтому я и хочу, так сказать, застыть в прошлом. Обмануть время, — он нервно кашлянул и поёрзал на кресле, пытаясь поймать сосредоточенный взгляд Корвина, увлечённого документами. — Только сейчас я сделаю всё по-другому, сделаю так, как следовало сделать тогда.
— У вас всё получится, Алексей Георгиевич, — профессор наконец закончил с бумагами и отложил ручку, — вы прожили отличную жизнь и заслужили достойно её закончить. Да, хочу вам сказать спасибо за пожертвование. Не стоило.
— Пустяки, — отмахнулся Орлов. — С собой деньги всё равно не заберёшь. А перед уходом приятно знать, что чья-то жизнь стала немного лучше благодаря тебе.
— Да, вы мне действительно сильно помогли... — на несколько секунд в кабинете повисла густая тишина; собеседники встретились взглядами, и Корвин многозначительно кивнул: — Нам пора. Всё готово. Давайте, я вам помогу.
— Да уж как-нибудь сам последние шаги сделаю, — горько усмехнулся Орлов и, сухо крякнув, вырвал своё тело из плена мягкого кресла.
Старик обречённо смотрел в стену перед собой, пока персонал одевал его в белый халат, будто заворачивая в похоронный саван. Так же беспристрастно лежал он на скамье «склянки», пока Алиса цепляла к его вискам присоски, и только после тонкого писка оборудования и появления разноцветных огоньков на изгибе купола на испещрённом морщинами лице графа появилась призрачная улыбка. Он отправлялся в последнее путешествие...
...Алексей бежал к усадьбе Нефёдовых наперегонки со временем. Он знал, что уже завтра дом будет пуст, и встретиться с Тасей, с его Тасей, ему не доведётся уже никогда. Карман белых парусиновых брюк, выбранных по случаю, топорщился небольшим квадратом бархатного футляра. Кольцо с бриллиантом, позаимствованное из семейной коллекции, послужит отличным подарком на помолвку. Тело кипело эмоциями и адреналином, горячее живое дыхание раздувало лёгкие, точно кузнечные меха. Алексей был уверен в своём решении, уверен в успехе.
Тася сидела на диване в гостиной, подобрав ноги под себя, и читала книгу. Занавески на окнах возмущённо вздулись от возникшего сквозняка, будто встревожившись появлением незваного гостя. Алексей остановился перед диваном, нервно перебирая пальцами квадратик в кармане. Грудь его ходила ходуном, а сердце паровым молотом колотилось в висках.
— Не уехала! Успел! — выдохнул он и упёрся ладонями в колени.
— Я, вроде, и не собиралась никуда. — Тася растерянно закрыла книгу и отложила в сторону. — А что за спешка? Что-то случилось? Лёш, ты чего?
— Случилось, — улыбнулся Алексей.— Только в другой жизни. А в этой... — он встал на одно колено и, точно фокусник, вынул из кармана футляр. Тихо щёлкнула крышка, и бриллиант на кольце как будто втянул в себя весь окружающий свет, заиграл, заискрился тысячью крошечных солнц, одно ярче другого. — Анастасия, — склонил голову Алексей, — будь моей женой.
Тася медленно поднялась на ноги. Ладонью правой руки она прикрыла рот, а левой вслепую нащупала круглый столик. Задетая посуда слетела на пол, искусственный фарфор гулко стукнул, и чашка завертелась юлой. Тася справилась с первым потрясением и хихикнула.
— Что? — глупо улыбнувшись в ответ, спросил Алексей. Он всё так же стоял на одном колене, протягивая футляр с кольцом.
— А почему бы и нет? — весело ответила Тася, вынула кольцо из коробочки и надела на палец. Выставив руку, она покружилась, любуясь сиянием света в бриллианте. Сияние это отозвалось в её глазах, разлилось по комнате хрустальными переливами, рассыпалось по углам острыми льдинками.
— Я всё исправил, — тихо произнёс Алексей и одним движением подхватил Тасю на руки. Комната завертелась вокруг них; слились в одну пёструю ленту стены, окна, кружева занавесок. Тася задорно взвизгнула и обняла Алексея. — Остановись, мгновение, ты прекрасно, — произнёс Алексей, после чего улыбнулся и закрыл глаза...
...Профессор Корвин вздохнул, услышав кодовую фразу из произведения Гёте, и молча кивнул Воронцовой. Алиса поджала губы и быстро набрала на дисплее нужную команду. Корвин по очереди выставил три пальца и одновременно с помощницей нажал на иконку запуска процесса. Кривые линии на мониторе сначала ослабили амплитуду, потом разгладились и после нескольких всплесков превратились в прямые безжизненные полоски. Лицо графа Орлова застыло, оставив этому миру лёгкую старческую улыбку. Его история закончилась...
Эпилог.
Профессор Корвин с несвойственной для себя суетливостью метался по комнате и хаотично бросал в рюкзак разные вещи. Изредка он останавливался и, задумавшись, выкладывал два или три предмета обратно, после чего снова принимался за сборы.
— Лев Андреич! — прозвучал из-за двери голос Алисы. — Можно?
— Да, Алиса, заходи, не заперто.
— У вас всё в порядке? — Алиса окинула взглядом безраздельно царивший в небольшой комнате беспорядок. — Вы никогда не опаздываете, а сегодня и вовсе не пришли. Я уж разволновалась.
— Всё хорошо, Алиса, всё просто прекрасно! — Профессор схватил помощницу за плечи и возбуждённо потряс. — Я как раз хотел тебя кое о чём попросить. Мне тут уехать нужно на некоторое время, и я хотел, чтобы ты меня прикрыла хотя бы на пару дней. Мол, приболел, скоро буду... Да что я, в самом деле? Сама придумаешь, взрослая уже.
— А куда вы? — растерянно пробормотала Алиса. — А как же... Лев Андреич, — она решительно выдохнула и посмотрела в глаза профессору, — вы уж извините, но я смотрела ваш профиль в базе. Вы перевели все деньги со счёта. Это как-то связано с вашей поездкой?
— Да, Алиса, перевёл. И обналичил. — Корвин тряхнул рюкзаком. — Все мои сбережения здесь, — заговорщически понизил голос он. — Я нашёл человека, который сможет доставить меня на Селену!
— На Селену?! — округлила глаза Алиса. — Но ведь это верная... Это билет в один конец!
— Знаешь, Алиса, — Корвин дёрнул бегунок молнии и закрыл клапан рюкзака, — история с Орловым заставила меня задуматься. И вот что я решил: лучше я умру счастливым на пути к мечте, чем заменю её обманом и стану только несчастнее. Так что, на всякий случай — прощай, — он поцеловал Алису в лоб и крепко обнял.
Алиса ещё чувствовала тепло профессора, когда дверь за ним закрылась, и в коридоре послышались удаляющиеся шаги.
Конец.