Я уже видела десятый сон, как меня грубо выдернул из объятий Морфея хлопок входной двери. Это вернулась мама, Зинаида Петровна. Я сонно взглянула на часы: 23:47. Завтра в семь утра нужно быть на работе, и каждая минута покоя была на вес золота, особенно перед сложным отчетом.
Мама проскользнула в комнату, нервно теребя свои загрубевшие пальцы. Она была натянута, как гитарная струна, готовая вот-вот лопнуть.
– Привет, Мариш. Как ты? Устала, наверное? – проговорила она с какой-то натужной улыбкой, стараясь не смотреть мне в глаза.
– Привет. Устала, как лошадь после скачек. Мам, что случилось? Чай будешь?
– Нет, спасибо, не до чая сейчас. Просто… заскочила, – вымолвила она, запинаясь, подбирая какие-то невидимые мне слова, и от её поведения у меня, как всегда, похолодело внутри.
Терпение, и без того давно уже на нуле, стремительно покидало меня. Я чувствовала себя виноватой за это, но сил поддерживать бессмысленный разговор попросту не было.
– Мам… ну скажи наконец, что происходит? Ты какая-то… не своя.
Её глаза, до этого бегающие по комнате, мгновенно вспыхнули недобрым, почти враждебным огнем.
– Ага! Так я и знала! Ты совсем от нас отдалилась! Подружки тебе, значит, ближе родной семьи!
Я тяжко вздохнула, прикрывая глаза. Ну вот, опять двадцать пять. Сейчас начнется.
– Мам, давай без лишних драм, хорошо? Просто скажи, что тебя так гложет.
Она демонстративно поджала губы, словно я обязана была догадаться обо всем сама.
– А я вообще не понимаю, почему должна тебя уговаривать! Но раз уж ты так сильно настаиваешь… Почему ты с Наташкой не общаешься? Совсем забыла, что у тебя сестра есть? Вечно с этими… как их там… кто они тебе вообще такие, эти твои подружки?
– Мам, ну, пожалуйста, не начинай. У меня катастрофически мало свободного времени, и я стараюсь проводить его с людьми, с которыми мне комфортно, и которые не выносят мне мозг.
– А бабушку Алевтину Степановну кто в деревню должен был отвезти? Ты отца вообще слушаешь? Он ведь тебя просил! Или для тебя это слишком большая жертва, к ногам тебе кинуться надо?
Я ощутила, как волна горячего раздражения вскипает у меня внутри.
– Мам, у меня вообще-то работа! Я не могу вот так просто взять и отпроситься посреди недели. Тем более я предупредила, что не смогу это сделать, еще за неделю! Ты что, не помнишь?
– Да, конечно, конечно, ты же у нас вся такая деловая, вся при делах. В отпуска, вон, катаешься, живешь в своей просторной трехкомнатной квартире… А мы тут, копейки считаем, на всем экономим.
– Мам, я сама на эту квартиру заработала! Я своим горбом ее заработала! И, как ты правильно заметила, она моя, а значит, я имею полное право распоряжаться своими деньгами, как сама считаю нужным!
Она, не мигая, пристально посмотрела на меня, словно пыталась просверлить дыру в моей голове.
– И родителям помогать с ремонтом, который уже лет пятнадцать как пора сделать, ты тоже, естественно, не собираешься? А Наташка, она же бедствует с этим своим Шуриком-алкоголиком и многочисленным потомством… Ты могла бы хоть сестре помочь, ведь родные должны поддерживать друг друга, ты как будто забыла об этом.
– Мам, ну ты же прекрасно знаешь, что мы с Шуриком друг друга органически не переносим. Да и не думаю, что моя помощь что-то принципиально изменит в их жизни.
– У тебя же трехкомнатная квартира, говорю! И машина есть! А у Шурика даже нормальной «шестерки» нет! Могла бы и поделиться, не обеднела бы.
– Знаешь что, мам? Я никому ничего не должна. Я вам предостаточно помогала, когда училась в институте.
После моих слов лицо матери вдруг сморщилось, как будто у неё внезапно разболелся зуб.
– Господи, да ты вся в работе, вся в деньгах… Боюсь даже спросить, осталось ли у тебя вообще хоть что-то святое. Да, конечно, завтра рано вставать, – передразнила она меня противным голосом, – а я тут, стою болтаю с тобой…
– Мам, ну, чего ты хочешь в конце концов? Чтобы я Наташке помогала? – задала я вопрос, стараясь сохранить спокойствие.
– Ну а что такого? Тебе, что ли, жалко Димку с собой на море взять? Ему бы полезно было, воздухом морским подышал бы!
Я медленно выдохнула, досчитав до десяти. Честно говоря, я даже не понимала, почему продолжаю каждый раз удивляться её беспардонности.
– Нет, мам. Не возьму.
– Ах ты… Бессовестная! – выпалила она, словно долго сдерживалась.
Волна праведного гнева немедленно захлестнула меня с головой.
– Вся в тебя, между прочим!
Она на секунду опешила от моей резкости, но тут же взяла себя в руки и процедила сквозь плотно стиснутые зубы:
– Знаешь что? Я больше никогда не переступлю порог твоего дома!
– Да и не надо, честно говоря, – ответила я, стараясь, чтобы в моем голосе не дрожали слезы. – Я сама к вам больше ни ногой. Особенно после того, как папа меня выставил за дверь в три часа ночи, когда я за бабушкой Лидой ухаживала. Ты что, забыла? И как соседи потом помогали бабушке похороны организовать, а вам, как всегда, некогда было. Вечно работа да работа…
И тут меня, что называется, прорвало. В голове стремительно всплывали яркие картинки из моего тяжелого детства, такие четкие и ясные, словно это было все вчера.
– Знаешь, мам, а ведь ты меня, когда мне шесть лет было, сплавила к бабушке в деревню, чтобы я твоей Наташке спать не мешала. Хотя, если уж говорить откровенно, мне кажется, что я просто мешала твоему новому, долгожданному семейному счастью с дядей Сашей, постоянно ненавязчиво напоминая тебе о моём отце. А потом, когда тебе, видите ли, понадобилась срочная помощь с Наташкой, ты без лишних раздумий отправила меня к другой бабушке, к той, которую я вообще никогда в жизни до этого не видела. А бабушка Лида… Она одна тогда отогрела мое обмороженное, маленькое сердечко. Ведь я, восьмилетний ребенок, чувствовала себя преданной самым близким мне человеком – тобой, моей собственной матерью.
Мать перебила меня, и голос её звучал резко и холодно:
– Ты сама тогда сказала, что хочешь жить у бабушки!
Я тихо усмехнулась в ответ на её ложь.
– Да? И что я тогда, интересно, знала и понимала в свои шесть лет? Что-то я не помню, чтобы меня вообще кто-то спрашивал, хочу я этого или нет. Я тогда даже не знала, что у меня вообще существует какая-то бабушка, пока ты меня однажды просто не привезла к ней в этот забытый богом поселок. А знаешь, как ты меня на семейные праздники брала к себе? Чтобы я с Наташкой возилась, как нянька бесплатная. И как ты с гордостью перед всеми своими гостями хвалилась, какая же я у тебя хорошая, любящая сестра. Да, конечно, только все гости расходились, ты меня тут же сажала в первое попавшееся такси и отправляла обратно, к бабушке на выселки. Мам… Ну скажи же мне честно, почему я вдруг стала тебе так сильно не нужна?
В голове моей вновь закружились обрывки приятных, но, увы, давно забытых воспоминаний.
– Я помню, как ты любила меня в детстве, как тщательно заплетала мои косички, выискивая самые красивые бантики и ленточки. Как вечерами рассказывала мне сказки на ночь, а потом пересказывала длинные и запутанные сюжеты из взрослых фильмов про любовь, которые сама смотрела втайне от отца. Как ты самоотверженно за меня заступилась, когда ко мне пристал этот ужасный… Полушкин. А потом, когда ты встретила дядю Сашу, мы все втроём стали часто проводить время вместе, и я так радовалась, что у меня тоже наконец-то есть самый настоящий папа.
- Но потом появилась Наташка… И я как-то сразу, в один миг, почувствовала себя лишней, ненужной. Помнишь, как я однажды захотела прилечь рядом с вами на одеяло, на котором лежала Наташка, а дядя Саша меня просто грубо оттолкнул ногой в сторону? А ты… Ты просто промолчала, как будто ничего и не произошло. А потом – бабушка. И она меня постоянно выродком называла, отродьем твоего непутевого мужа. Но ты исправно ходила на все мои родительские собрания в школу, чтобы там тебя похвалили, какая ты замечательная и заботливая мать.
Я замолчала, пытаясь хоть немного унять предательскую дрожь в голосе.
– Знаешь, мам, я ведь свою собственную семью с тех пор так и не создала. Боюсь. Безумно боюсь повторить твою печальную судьбу. Боюсь, что у меня с мужем отношения тоже в какой-то момент разладятся, и я, как и ты когда-то, останусь одна с маленьким ребенком на руках. И тогда мне тоже придётся отдать своего старшего ребенка бабушке. Но вдруг моя бабушка не окажется такой же доброй и любящей, как бабушка Лида? Что тогда?
Слезы горячей волной уже душили меня, мешая говорить.
– Знаешь, мам, несмотря ни на что, я все равно люблю тебя. Потому что у каждого человека, я думаю, должна быть элементарная потребность кого-то любить. Именно поэтому я до сих пор с тобой общаюсь и постоянно терплю все твои дурацкие выходки. Хотя я ни бабушку Алевтину Степановну, ни дядю Сашу, ни Наташку, если честно, ни капельки не люблю. Они для меня совершенно чужие люди. Я пыталась, конечно, с Наташкой подружиться, но из этого, как ты прекрасно знаешь, не вышло ровным счетом ничего. Моя семья – это бабушка Лида, мои близкие друзья и любимая работа.
Я с надеждой посмотрела ей прямо в глаза.
– Мам… Останься, пожалуйста. Давай прямо сейчас забудем все прошлые обиды, как страшный сон. Я обещаю, что постараюсь стать лучше. Буду… самой лучшей дочерью на свете.
Но мама, после долгой и мучительной паузы, ответила как-то устало и равнодушно:
– Не могу, Мариша. Мне уже пора.
Она молча поднялась с кресла и медленно направилась к двери. Внутри я чувствовала себя совершенно опустошённой, выпотрошенной.
Через секунду она вдруг неожиданно вернулась.
– Слушай, а может, ты все-таки передумаешь и возьмешь Димку с собой на море? И с ремонтом, если останется время, конечно, поможешь?
Я прошептала, не поднимая глаз:
– Просто… Уходи.
Мать пожала своими узловатыми плечами, развернулась и, наконец, совсем вышла из комнаты. А я осталась сидеть в кресле, в звенящей тишине, оглушающей своей невыносимой, всепоглощающей пустотой. И только запоздалые слезы беззвучно катились по моим щекам.