История была опубликована в журнале 90-х годов. Ко мне пришла мама 12-летней девочки. Стала рассказывать, какая замечательная у неё дочь: веселая, жизнерадостная, компанейская. Отличница. Чем дольше мама говорила, тем тревожнее мне становилось, потому что, как правило, после таких рассказов следует веское «но». Наконец мама перешла к этому «но». Кое-что в девочке её беспокоит. Например, она до сих пор требует, чтобы с ней оставались, когда она засыпает. Ну, думаю, немного не по возрасту, но в конце концов трогательное проявление. Кроме того, говорит мама, девочка не ляжет спать, пока не выучит всё наизусть, если на следующий день контрольная. Может сидеть за уроками до полуночи, до часу ночи.
Это уже правда обращает на себя внимание.
Наконец, девочка может быть только лидером. Дружит только с теми, кто «прогибается» под неё. «С этим мальчиком мы водимся, с этим не водимся».
В общем, действительно, вырисовывается картина невротизированного ребёнка.
Я начал расспрашивать. Есть ещё сестра этой девочки, отношения несколько «искрят», но ничего особенно криминального. Я рассказал маме, как важно не ругать за плохие оценки и не хвалить за хорошие. Мама слушала, смотрела в глаза, наконец сказала, что они всё это прекрасно понимают, и в жизни дочь за оценки не ругают, наоборот, говорят: «Пусть будет четвёрка, пусть тройка, ложись спать, здоровье важнее».
Тогда я перешёл к главному для меня вопросу — отношениям с папой. «А папа, - говорит она, - у нас такой, какого вообще не бывает. Я своим дочкам говорю, что у них такого мужа точно не будет – не чтобы им подрезать крылья, а просто чтобы не было неоправданных ожиданий. Он необыкновенный: никогда не выплёскивает плохое настроение, где-то оставляет его в машине или в лифте, не знаю где. Надёжный, позитивный. Все подруги говорят, что мне с неба свалилась звезда».
Я стал спрашивать, как папа относится к девочке. «Она, - говорит мама, — его любимица. Когда он приходит с работы, она залезает к нему на колени, они мурлычут, смеются».
Я, честно говоря, растерялся. Сказал, что не понимаю картину: как при таком принимающем отце девочка может быть так невротизирована. Надо, говорю, последить за динамикой, посмотреть, как там дальше будет…
Моя собеседница уже начала прощаться (разочарованно), но я думаю: ну не может такого быть. Не бывает. Что-то тут не так.
«Скажи, - говорю, - ну вот они там мурлычут, про что они мурлычут? Она может ему реально всё о себе рассказывать: как посреди школьного дня у неё на колготках появилась дырка, как её кто-то выпихнул из очереди в буфете или как она обидела мальчика?»
«Ой нет, - говорит она, - это всё у нас называется ‘женские глупости’, это все только к маме».
И всё встало на свои места. Вот теперь видна вся картина. Реальная жизнь этой девочки – это «женские глупости».
И такая продвинутость папы играет неожиданно негативную роль. Если бы отец был, например, дворником, ежевечерне пьяным, его невключённость и мат-перемат были бы для девочки не так травматичны — от такого папы ничего другого не ждешь. А когда такой прекрасный папа, которого все любят и уважают, считает реальную жизнь дочери «женскими глупостями», значит, это действительно так. Её тревожность, требования сидеть с ней, пока она засыпает, боязнь получить плохую отметку, желание быть единственной и главной — это состояние девочки, чей отец её не принимает.
Когда мы с мамой всё это проговорили, у неё, как говорят, прямо «наделось лицо». Она говорит: «Да, знаешь, действительно, наш папа вот так неформально не вникает: на прогулку его не вытащишь, и просто так с ним не поговоришь. По делу — пожалуйста, любую проблему возьмёт на себя и разрешит, разрулит. А вот так, чтобы про настроение, про отношения поговорить — это не про него».
