Предлагаю вашему вниманию литературный эксперимент. Три героини русской классической литературы затеяли вымышленный спор. Позже к ним присоединяется, еще один классик, громогласный гигант и пытается разрешить их спор, декламируя импровизированные стихи.
Итак...
Подмосковная дача, 1913 год. Воздух густой от запаха сирени, чада от самовара и дорогих папирос. На веранде, обвитой диким виноградом, собрались три барыни – не абы кто, а самые что ни на есть знаменитые героини, чьи страсти будоражили умы всей читающей России. Сидели они, потягивали из фарфоровых чашек малиновый взвар и изнывали от благопристойной скуки.
Анна Каренина, в изящном дорожном платье от Ворта, нервно теребила браслет. Настасья Филипповна, в пеньюаре, от которого у любой приличной женщины закружилась бы голова, хмурила свои знаменитые брови. А Маргарита Николаевна, пока ещё не знавшая ни Кремля, ни Мастера, но уже чувствовавшая в груди тоску по настоящему адскому свиданию, скучающе смотрела на закат.
Тишину прервала Настасья Филипповна, резко стукнув чашкой о блюдце.
– Надоело! Как в болоте эти благородные сопли. Я, например, знаю, за что меня Фёдор Михайлович на свет произвёл. За правду! За то, чтобы всем этим князьям Мышкиным и купцам Рогожиным показать – вот она, сожжённая совесть! Я и в грязь лицом не ударила, и в огонь кинулась. Кто ещё так может?
Анна Аркадьевна презрительно повела плечом.
– Милая моя, ваша «правда» – это истерика на пачке денег. А моя история – это трагедия всей жизни. Лев Николаевич выписал мне судьбу, как сложнейшую психологическую карту. Я пожертвовала всем – сыном, положением, и заплатила за свою любовь высшей ценой. Это ли не сила духа? Ваш Достоевский – он копошится в грязи, а мой Толстой – возносится к небесам.
Маргарита фыркнула и затянулась.
– Сила духа – под поезд? Это называется отсутствие фантазии. А вот сжечь дотла дом критика Латунского, устроить бал для тысяч грешников и улететь в вечность с любимым – это я понимаю, стратегия. Мой Михаил Афанасьевич вообще гений, он мне дал не просто страсть, а настоящую власть. Я – королева!
– Власть над кем? Над упырями? – язвительно улыбнулась Анна. – Вы, Маргарита, как та цыганка, что пела в ресторане. Шумно, ярко, но без глубины. Вспомните Татьяну Ларину – вот кто сила! «Но я другому отдана и буду век ему верна». Это – мощь! Это – характер! Не то, что ваши полёты на метле.
– Татьяна? – Настасья Филипповна закатила глаза. – Эта провинциальная барышня, которая вышла замуж за генерала и всю жизнь ходила, как на цепях? Нет, вы вспомните Арину Петровну Головлёву у Щедрина! Вот это баба! Всех сыновей по миру пустила, одно имение сколотила, настоящая крепость! Хотя... сухая, без страсти. Не женственно.
– А Одинцова у Тургенева? – вставила Анна. – Холодная, рациональная. Подавила чувство во имя разума. Сила, да. Но какая-то безжизненная. Как мраморный памятник самой себе.
– Все вы не туда смотрите! – всплеснула руками Маргарита. – Вот Маша Миронова из «Капитанской дочки» – тихая, скромная, а поехала к самой императрице своего жениха выпрашивать! Вот это поступок! Прямота, смелость! Хотя, конечно, до моего полёта над Москвой ей далеко.
Спор разгорался. Уже забыв про изящные манеры, три великие героини наперебой кричали, доказывая своё превосходство.
– Я – жертва общества и пламя страсти!
– Я – поруганная красота и вызов миру!
– А я – сама ночь, месть и всепоглощающая любовь!
В конце концов, Настасья Филипповна, вся пылая, вскочила и, глядя на соперниц сверкающим взором, изрекла:
– Всё это слова! А давайте по-простецки, по-бабьи, как на деревне! Давайте спросим прямо: у кого из нас, если разобраться, *** МОХНАЧЕ?!
Повисла звенящая тишина. Даже Маргарита на секунду опешила. Анна Каренина покраснела до корней волос. В этой дикой, грубой, гениальной постановке вопроса вдруг открылась вся суть их метаний, вся бездонная сложность женской доли, вывернутая наизнанку.
.
Тот самый момент, когда спор трёх великих героинь повис на острие бритвы, разрезал громовой голос, долетевший с калитки:
– Ваш шум, гражданочки, слышен аж у меня на Мясницкой! Мешаете рифмы копить!
На веранду, сокрушая пару горшков с геранью, взошёл громадный Маяковский. В жёлтой кофте, с папиросой в зубах, он был похож на бронепоезд, заехавший на хрупкую цветочную клумбу.
Три женщины замерли, а затем – понеслось.
Анна Каренина первой оправилась от изумления. Она выпрямила стан, и взгляд её синих глаз приобрёл глубину непроглядного отчаяния.
– Владимир Владимирович, – начала она трагическим шёпотом, – вы, чья муза так смела... поймите душу, что может, презрев всё, броситься под поезд любви...
Маяковский нахмурился, вынул папиросу и отчеканил:
Анна, не надо про паровозы!
Ваш Вронский – слюнтяй и мазохист.
Ваш трагизм – от барской обломозы,
А моя Лиля – футурист!
Настасья Филипповна с размаху вступила в бой. Глаза её вспыхнули знакомым безумием, она отбросила волосы и бросила вызов:
– Поэт! Вы, сжигающий себя на площади! Взгляните на меня – я ведь тоже пламя! Сожжённая пачка, последний вызов жалким князьям... Мы с вами одной крови!
Маяковский усмехнулся и, похаживая по веранде, отбарабанил:
Настасья, ты тело холИшь в антикваре,
И плечики зябкие прячешь в меху!
Лиля же книги для масс продвигает в угаре,
Она – у станка просвещенья, в цеху!
Череда провалов не смутила Маргариту. Она поднялась, и в её позе было нечто королевское, обещающее шабаш и полёты.
– Маяковский! – голос её звенел сталью. – Я могу быть ночью, местью, могущественной хозяйкой бала! Со мной не соскучишься! Я дарю безумие!
Поэт залпом выпил чей-то остывший взвар, смял стакан в мощной ладони и рявкнул:
Марго, твой бал – это маскарад,
С метлой летать – невелик труд.
Ты ведьмам правишь, в ночи паришь,
А Лилёк — в «Окнах РОСТА», видала Париж!
Он отдышался, окинул взглядом трёх онемевших красавиц, в чьих судьбах было столько страсти, боли и величия, и вдруг смягчился. Голос его стал не таким громовым, но оттого ещё более весомым.
– Дамы, хватит ломать копья. Все вы – громадье, да. Но все ваши драмы – это про «он», «они», «общество». Всё – реакция. А моя Лиля... – Он улыбнулся какой-то своей, невероятной для его грубых черт улыбкой. – Она – причина. Не сюжет для неё, а весь сюжет – из-за неё и для неё. Она не героиня чьего-то романа. Она – сам автор. Понимаете? Все вы – знаки препинания в чужих предложениях. А она – заглавная буква в моей поэме. Так что извините.
Развернувшись, он грузно зашагал прочь, оставив на пороге трёх самых знаменитых женщин русской литературы в состоянии полнейшего ступора.
Первой очнулась Настасья Филипповна.
– Кто... кто эта Лиличка? – прошептала она с неподдельным ужасом. – И что она с ним сделала?
Маргарита, будущая королева бала Сатаны, лишь разводит руками.
– Не знаю. Но, кажется, нам всем стоит у неё поучиться.
#литературнаяигра #деконструкция #актуализация классики #маяковский