Он позвонил мне в четверг, около пяти. Я как раз собиралась домой, писала планы на завтра в ежедневнике, и телефон вдруг завибрировал, разрывая тишину пустого кабинета. На экране — «Максим». Мы виделись с ним нечасто, но переписывались в соцсетях. Я смотрела на его жизнь. Сначала — радостные фотографии со свадьбы, потом — с коляской на фоне парка. Потом — тишина. На год. Потом снова — свадьба, парк, коляска. И снова — тишина.
Я подняла трубку, ожидая услышать его привычный баритон, готовый шутить и вспоминать. Но голос был другим — плоским, выгоревшим, словно пепел.
«Привет, Лен… Извини, что без предупреждения. Можно я на пять минут заеду? Просто поговорить».
Он приехал через двадцать минут. Вошел в кабинет, и первое, что я почувствовала, — запах. Не пота, не больницы. Сложно объяснить. Запах старой пыли на книгах, которые годами не открывали. Запах тоски.
Мы присели к столу. Он вертел в пальцах бумажный стаканчик с чаем, который я ему налила.
«Мы с Ирой… мы ждем снова», — сказал он, глядя в стакан. Не «у нас будет ребенок», не «мы станем родителями». «Мы ждем снова». Как будто это не начало, а продолжение чего-то тяжелого и неизбежного.
Первый их мальчик прожил три месяца. Синдром, название которого звучало как приговор из научной фантастики. Врачи сказали: «Невезение. Спорадическая мутация». Они оплакали его и, как могли, похор0нили, собрали себя по кусочкам и попробовали снова.
Родилась девочка. Два месяца. Другое название, другой диагноз, но тот же исход. Та же детская комната, застывшая в ожидании, тот же взгляд врача, полый от беспомощности.
«Врачи говорят, что мы — носители. Оба. Редкой мутации. Шанс, что следующий ребенок будет здоров… он есть. Процентный. Как в лотерее», — он горько усмехнулся. — «Ира говорит — мы должны попробовать. Что иначе мы похороним их дважды. А я… я смотрю на эти положительные тесты и не чувствую ничего. Только страх. Глухой, животный. Я боюсь заходить в ту комнату. Боюся покупать коляску. Боюся думать о имени».
Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела не отца, не мужа, а с0лдата, который уже дважды поднимался и дважды падал, подкошенный. И теперь ему снова дан приказ идти вперед, на тот же опасный путь.
«А что, если снова? — прошептал он. — Я не знаю, выдержит ли она. Выдержу ли я. Где тот предел, после которого ты уже не восстанавливаешься? Мы хотим семью, мы хотим слышать детский смех. Но мы получаем только тишину. Тишину и боль».
Я слушала его и понимала, что никакого совета у меня нет. Никаких слов. Есть только эта комната, пахнущая пылью, и человек, разрывающийся между отчаянной надеждой жены и собственным, выжженным дотла страхом.
Вот такие они,наши околомедицинские истории. Когда медицина упирается в сухие проценты и диагнозы, а жизнь ставит перед тобой вопрос, на который нет правильного ответа. Где грань между надеждой и одержимостью? Между мужеством и безрассудством? Можно ли, идя по битому стеклу, мечтать о траве под ногами, или ты уже должен просто мечтать о том, чтобы стекло не впивалось так больно?
А как вы думаете, стоит ли продолжать так рисковать?