— Ольга, ты меня слышишь? Алло? — голос матери в трубке был таким, каким бывает иней на стекле: ровным, холодным и с узорами скрытых упреков. — У тебя опять проблемы со связью?
Ольга стояла у окна своей крошечной кухни и смотрела, как на улице серый декабрьский снег ложится на такие же серые машины. Она слышала прекрасно. Просто слова матери требовали времени, чтобы их можно было проглотить, не поперхнувшись.
— Слышу, мам. Хорошо слышу.
— Вот и отлично. Значит, так. Двадцать четвертого декабря, в сочельник, жду вас с Мишей к шести вечера. Без опозданий. На Рождество соберёмся всей семьёй у нас на Рублёвке. Борис с Кариной тоже будут. Я заказала кейтеринг из «Пушкина», так что с готовкой возиться не придётся.
«Возиться с готовкой». Ольга усмехнулась про себя. Будто её мать хоть раз в жизни возилась с готовкой. Для этого всегда были специально обученные люди. А теперь вот — кейтеринг. Новый уровень отстранения от быта.
— Мам, я не знаю… У меня работа, завал перед Новым годом. И Мише в школу…
— Оля, не начинай, — тон Алины Викторовны мгновенно стал стальным. — Это не обсуждается. Это семейный праздник. Или ты уже не считаешь себя частью семьи?
Вопрос повис в воздухе, тяжелый и липкий, как непросохшая краска. Ольга провела пальцем по запотевшему стеклу, рисуя бессмысленную загогулину. Частью семьи. Какой семьи? Той, где её старший брат Борис — успешный бизнесмен, а она — мать-одиночка, перебивающаяся заказами на копирайтинг? Той, где жена брата, Карина, щеголяет в соболях, а она покупает себе пуховик на распродаже?
— Я просто говорю, что это сложно организовать.
— Что сложного? Вызвать такси и приехать? Не придумывай. Я оплачу. И не вздумай отказываться, я знаю твою эту гордость. Она тебе не к лицу, Оля. Как и тот ужасный свитер, в котором ты была в прошлый раз.
Ольга посмотрела на свой свитер. Обычный, серый, тёплый. Он ей нравился.
— Хорошо, мам. Мы приедем.
— Вот и умница. — В голосе матери снова появился иней. — Возьмите с собой что-то нарядное. И для Миши тоже. Не нужно приезжать в джинсах. Это всё-таки Рождество. И, Оля… Постарайся быть в хорошем настроении. Ради меня. Не порть всем праздник.
Гудки. Мать, как всегда, повесила трубку, не прощаясь. Ольга опустила телефон на подоконник. «Не порть всем праздник». Это означало: сиди тихо, улыбайся, восхищайся Борисом, не проси денег и делай вид, что у вас всё замечательно. Классический репертуар.
— Кто звонил? — Миша вошёл в кухню, всё ещё сонный. В свои двенадцать он был слишком высоким и худым, с вечно серьёзным взглядом.
— Бабушка. Приглашает на Рождество.
Миша поморщился. Он не любил бывать на Рублёвке. Его там всё смущало: огромные комнаты, где его шаги отдавались гулким эхом, молчаливая прислуга, которая смотрела на него так, будто он был музейным экспонатом, и главное — дядя Боря, который вечно трепал его по волосам и задавал дурацкие вопросы про оценки.
— Опять? — спросил он. — А можно я не поеду?
— Нельзя, Миш. Ты же знаешь бабушку.
Он знал. И поэтому больше не спорил. Просто сел за стол и уставился в свою тарелку с остывшей овсянкой. Ольга вздохнула. Предстояло три дня на сборы. Не потому, что у них было много вещей. А потому, что нужно было собрать в кулак всю волю, чтобы пережить этот «семейный праздник».
— Карин, ты уверена, что ей понравится? — Борис вертел в руках массивную, обтянутую бархатом коробку. — Может, лучше было взять те часы?Классика.
— Борь, часы мы дарили на юбилей. А это — антикварная шкатулка, девятнадцатый век, Франция. Мастер Бове, — Карина произнесла имя с придыханием, будто говорила о близком родственнике. — Твоя мать обожает такие вещицы. Это покажет наш статус. Наш вкус.
— Наш минус на кредитке, — пробормотал Борис, но тут же поймал на себе жёсткий взгляд жены.
Они стояли посреди гостиной своей съёмной квартиры в элитном ЖК. Квартира была обставлена с нарочитой роскошью: белые диваны, стеклянный стол, абстрактная живопись на стенах. Всё это было частью имиджа, который они так старательно поддерживали. Имиджа успешной, богатой пары. Правда была в том, что бизнес Бориса трещал по швам, а «инвестиционный проект», в который он вложил почти все деньги — и свои, и чужие — оказался пустышкой. Но об этом никто не должен был знать. Особенно его мать.
— Не ной, — отрезала Карина. — Это инвестиция. Инвестиция в хорошее настроение Алины Викторовны. Нам нужно её расположение. Особенно сейчас.
Она подошла к нему и поправила воротник его кашемирового свитера.
— Ты же отрепетировал речь?
— Отрепетировал. «Мама, у меня есть уникальная возможность войти в новый проект. Высокотехнологичные стартапы в сфере зелёной энергетики. Кремниевая долина уже в панике. Нужны лишь небольшие вливания на начальном этапе. Гарантированная доходность — двести процентов годовых».
— Не двести, а сто пятьдесят, — поправила Карина. — Двести звучит неправдоподобно. Даже для неё. И не говори «вливания». Скажи «стартовый капитал». Звучит солиднее.
Борис кивнул. Он всегда восхищался деловой хваткой Карины. Она умела правильно упаковать любую, даже самую провальную идею.
— А что, если она начнёт задавать вопросы? Про детали, про риски…
— А ты отвечай уверенно. Сыпь терминами. «Диверсификация активов», «хеджирование рисков», «блокчейн-интеграция». Она и половины слов не поймёт, но вид у тебя будет экспертный. Главное — напор. Ты же мой гений, — она провела ногтем по его щеке. — Ты можешь продать снег эскимосам. Продать собственной матери идею о мифическом стартапе — для тебя раз плюнуть.
Борис расправил плечи. Да. Она права. Он гений. Просто временно недооценённый. Эта поездка на Рождество всё исправит. Мать даст денег, он закроет самые горящие долги, а там… там что-нибудь придумается. Он всегда что-нибудь придумывал.
— А Олька там будет? — спросил он, упаковывая шкатулку в подарочный пакет.
— Куда ж она денется, — фыркнула Карина. — Притащится со своим этим… бастардом.
— Миша ему имя. Он мой племянник.
— Да-да. Твой племянник в стоптанных кроссовках и с вечно кислым лицом. Надеюсь, твоя мать посадит их на другой конец стола. Не хочу, чтобы они портили мне аппетит своим видом вселенской скорби.
Чёрное, облегающее, с вызывающим декольте. Идеально.
Ольга, наоборот, стояла перед своим скромным шкафом в полной растерянности. «Что-то нарядное». Что она могла считать нарядным? Единственное приличное платье, тёмно-синее, футляр, она покупала три года назад на свадьбу подруги. С тех пор оно висело без дела. Она достала его. Повертела в руках. Вроде бы ничего. Классика. Но рядом с Кариной в её «дольчегаббанах» она будет выглядеть как бедная родственница. Кем, в сущности, и являлась.
— Мам, а что мы подарим бабушке? — спросил Миша, заглядывая в комнату.
Этот вопрос Ольга тоже откладывала до последнего. Денег на дорогой подарок не было. Совсем. Бюджет был расписан до копейки до конца января. Любая непредвиденная трата — и они останутся на хлебе и воде.
— Я ещё не придумала, — соврала она.
На самом деле, она придумала. Идея была рискованной, сентиментальной и совершенно не в духе её матери. Но другой не было.
Вечером, когда Миша уснул, она достала старую коробку из-под обуви. В ней хранились фотографии. Чёрно-белые, потёртые по краям. Вот её отец, молодой, улыбающийся, обнимает её мать на фоне старой дачи в Кратово. Вот они все вместе — маленькая Оля, совсем ещё юный Борис, мама и папа. Смеются. Тогда они ещё были семьёй. Отец умер пятнадцать лет назад, и вместе с ним, кажется, умерла и способность Алины Викторовны любить. Она превратилась в холодную, властную женщину, для которой главным мерилом всего стали деньги и статус.
Ольга выбрала несколько самых тёплых, самых живых фотографий. Купила простую, но стильную рамку-коллаж. Аккуратно вставила снимки. Получилось… трогательно. Глупо, наверное.Но это было всё, что она могла дать. Частичку прошлого. Частичку тепла, которого в их семье давно не было.
«Она просто выбросит», — пронеслась мысль. Ольга отогнала её. Неважно. Она сделала то, что считала правильным.
Такси бизнес-класса, заказанное и оплаченное матерью, бесшумно катило по Рублёво-Успенскому шоссе. За окном мелькали глухие заборы, за которыми угадывались дворцы. Миша прилип к стеклу.
— Тут что, все такие дома? — прошептал он.
— Все, — так же тихо ответила Ольга.
Она чувствовала себя самозванкой. Каждый километр приближал её к тому, от чего она бежала всю свою взрослую жизнь: к миру, где тебя оценивают по марке твоей машины и стоимости твоих часов. Где искренность — это слабость, а бедность — порок.
Дом матери встретил их ледяным молчанием. Огромный, трёхэтажный, в стиле какого-то псевдоклассицизма, с колоннами и лепниной. Он был похож не на жилой дом, а на мавзолей. Дверь открыла домработница в униформе.
— Здравствуйте. Алина Викторовна в гостиной.
В гостиной, размером с их двухкомнатную квартиру, пахло хвоей и дорогим парфюмом. Посреди комнаты стояла огромная, до потолка, ель, украшенная исключительно белыми и серебряными шарами. Стильно. Стерильно. Как в операционной.
Алина Викторовна сидела в кресле у камина, в котором горел искусственный огонь. На ней было элегантное шёлковое платье жемчужного цвета.
— Ну наконец-то, — сказала она, не вставая. — Я уже думала, вы решили не приезжать. Миша, иди сюда, дай я на тебя посмотрю.
Миша нерешительно подошёл. Бабушка окинула его критическим взглядом.
— Похудел. Совсем его не кормишь, Оля.
— У него просто возраст такой, он вытянулся, — попыталась оправдаться Ольга.
— Возраст… В его возрасте нужно хорошо питаться. Мясо, овощи. А не твои эти макароны. Ладно, идите, располагайтесь. Ваша комната наверху, та же, что и в прошлом году. Через час ужин.
Они поднялись в гостевую спальню. Здесь тоже всё было идеально и безжизненно. Белоснежное постельное бельё, ни единой пылинки. Ощущение, как в дорогом отеле, где ты — временный постоялец.
Ольга достала из сумки своё тёмно-синее платье. Оно казалось ещё более убогим в этом интерьере. Она посмотрела на себя в зеркало. Усталая женщина тридцати пяти лет, с тёмными кругами под глазами. Рядом с холёной, сияющей Кариной она будет выглядеть её бедной родственницей.
Так оно и случилось.
Борис и Карина появились ровно в шесть, как и было велено. Они ворвались в гостиную, как порыв свежего, морозного воздуха. Или, скорее, как рекламный ролик дорогого парфюма. Карина в своём чёрном платье, Борис — в идеально сидящем костюме без галстука.
— Мамочка! С наступающим! — Карина кинулась к свекрови и расцеловала её в обе щеки, стараясь не коснуться макияжем.
— Боря, дорогой! Как я рада вас видеть.
Ольга и Миша, уже спустившиеся вниз, застыли у камина. На их фоне Борис и Карина выглядели как кинозвёзды.
— О, Олька, привет! — Борис заметил сестру. — И ты здесь. Молодцы, что выбрались.
«И ты здесь». Будто она зашла случайно, с улицы.
Ужин проходил в напряжённой тишине, прерываемой монологами Бориса. Он рассказывал о своих «успехах». О новом офисе в Москва-Сити (на самом деле, он просто ездил туда на встречу). О переговорах с китайскими инвесторами (на самом деле, он написал пару писем, на которые ему не ответили).
Алина Викторовна слушала с благосклонной улыбкой. Она обожала своего сына. Её первенец, её гордость. Он был воплощением всего, чего она хотела: успеха, статуса, богатства. Она не замечала или не хотела замечать мелких несостыковок в его рассказах.
Карина поддакивала, вставляя нужные реплики.
— Да, мама, Боря у нас трудоголик. Совершенно себя не жалеет. Всё ради дела.
Ольга молчала, ковыряясь вилкой в салате с крабом. Каждый кусок застревал в горле. Она смотрела на брата, на его самоуверенное лицо, на то, как легко он врёт, и чувствовала, как внутри закипает глухая ярость. Он живёт в мире иллюзий, и вся семья подыгрывает ему в этом. А она, со своей реальной жизнью, со своими реальными проблемами, здесь — чужеродный элемент.
— А ты как, Оль? — вдруг спросил Борис, обращаясь к ней. — Чем занимаешься? Всё тексты свои пишешь?
— Пишу, — ровно ответила она.
— И как, много платят? — с фальшивым участием спросила Карина.
— На жизнь хватает.
— Ну и славно. Каждому своё, как говорится. — Карина улыбнулась своей идеальной белоснежной улыбкой. — Кому-то — менять мир, а кому-то — писать тексты.
В этой фразе было столько яда, что хватило бы на небольшую армию. Ольга почувствовала, как свело скулы. Она сделала глубокий вдох, стараясь сохранить самообладание. «Не порть всем праздник».
Миша сидел рядом, съёжившись, и молча ел. Он старался быть невидимым.
После ужина наступило время подарков. Борис и Карина с помпой вручили свою антикварную шкатулку.
— Мама, это тебе. Маленький знак нашей любви.
Алина Викторовна открыла коробку. Её лицо выразило неподдельное восхищение.
— Боже, какая прелесть! Бове! Вы с ума сошли, дети. Это же так дорого.
— Для тебя ничего не жалко, — просиял Борис.
Он поймал взгляд Карины. Первый этап пройден. Клиент готов.
Потом настала очередь Ольги. Она неловко протянула свою рамку, завёрнутую в простую крафтовую бумагу.
— Это… это от нас с Мишей.
Алина Викторовна развернула подарок. На секунду её лицо стало непроницаемым. Она смотрела на старые фотографии. На улыбающегося мужа, на себя — молодую и счастливую.
— Спасибо, — сказала она сухо. — Очень… мило. Поставлю у себя в кабинете.
Она отложила рамку в сторону, даже не взглянув на Ольгу. Удар был точным и безжалостным. «Мило». Это слово было приговором. Оно означало «дёшево», «неуместно», «жалкая попытка».
Ольга почувствовала, как к щекам приливает кровь. Она была готова провалиться сквозь землю.
Борис решил, что момент настал.
— Мам, — начал он вкрадчивым тоном, подсаживаясь ближе. — Раз уж мы все здесь, в такой прекрасной атмосфере… Я хотел с тобой посоветоваться. Как с самым мудрым человеком, которого я знаю.
Алина Викторовна, всё ещё под впечатлением от шкатулки, благосклонно кивнула.
— У меня появилась уникальная возможность. Просто невероятная. Один проект… Высокотехнологичные стартапы. Зелёная энергетика. Ты же знаешь, это сейчас главный тренд. Будущее за этим.
Он говорил уверенно, страстно, размахивая руками. Карина смотрела на него с обожанием. Ольга смотрела в пол. Ей было физически больно от этого спектакля.
— Там нужна небольшая сумма для входа. Стартовый капитал. Я, конечно, мог бы привлечь сторонних инвесторов, они в очереди стоят. Но я подумал… это же семейное дело. Зачем отдавать такую прибыль чужим людям? Гарантированная доходность — сто пятьдесят процентов годовых. Это минимум. Мы с тобой, мам, озолотимся.
Он сделал паузу, ожидая реакции. Алина Викторовна смотрела на него, и в её глазах был сложный сплав материнской гордости и делового расчёта. Она уже почти была готова сказать «да».
И в этот самый момент в холле раздался резкий звонок в дверь.
Все замерли. Гостей больше не ждали.
— Кто это может быть? — нахмурилась Алина Викторовна.
Домработница, просеменив через гостиную, пошла открывать. Через минуту она вернулась.
— Алина Викторовна, там… девушка. Она говорит, что к Борису Дмитриевичу.
— Ко мне? — Борис выглядел искренне удивлённым. — Странно. Я никого не ждал.
В дверном проёме появилась молодая женщина. Худая, бледная, в простом чёрном пальто, мокром от снега. Она была похожа на испуганную птицу, случайно залетевшую в этот дворец. Это была Лера, младшая сестра Карины.
Карина изменилась в лице. Улыбка сползла, оставив на лице маску недоумения и плохо скрытой тревоги.
— Лера? Что ты здесь делаешь? Я же сказала тебе…
Но Лера не смотрела на неё. Её взгляд был прикован к Борису. Она сделала несколько шагов вглубь комнаты, и все увидели её глаза — полные отчаяния и какой-то злой решимости. Она остановилась посреди гостиной, прямо под огромной хрустальной люстрой. Тишина стала такой плотной, что, казалось, её можно резать ножом.
Борис встал. Его лицо было бледным.
— Лера? Что случилось?
Она смотрела только на него. Она проигнорировала всех: и властную Алину Викторовну, и свою окаменевшую сестру, и съёжившуюся в кресле Ольгу. Она смотрела прямо в глаза Борису.
Её губы дрогнули. Она сделала глубокий вдох, и её голос, тихий, но отчётливый, пронзил стерильную тишину гостиной.
— Я беременна. И это твой ребёнок.
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей.