Мой сынишка еще совсем кроха — всего полгода, но мы с ним, как по часам, каждый день выходим на прогулку. Лето в разгаре, и двор оживает: из подъездов, точно сонные привидения, выползают такие же измотанные мамочки, как я. Хронически недосыпающие, с глазами, полными усталой нежности, они толкают коляски с малышами, которые на свежем воздухе тут же отрубаются сладким сном. С одной из них, Аней, мы быстро сдружились на нашей любимой детской площадке у дома. Ее Машеньке столько же, сколько моему, — полгода. Пока малыши дрыхнут в колясках, мы усаживаемся на потрепанную лавочку и болтаем о всяком: о бессонных ночах, о первых зубках, о том, как мужья пытаются "помочь" с ребенком, но чаще всего только мешают.
Аня — женщина открытая, с искрящимся смехом, который редкостью стал в нашей мамской рутине. Но пару недель назад она пропала с горизонта. Не выходила с Машей на улицу, не отвечала на сообщения. Я уже начала волноваться: не заболели ли они? Не случилось ли чего? Увиделись мы только на днях — и я была так рада, что чуть не расцеловала ее прямо там, на площадке. "Соскучилась по нашим посиделкам", — призналась я, и она улыбнулась, но в глазах мелькнула тень. Оказывается, ее выбила из колеи какая-то история, случившаяся ночью. "Расскажу, но только тебе, — шепнула она, оглядываясь, будто боялась, что нас подслушают. — И не смейся, ладно? После этого я даже Машу на улицу не выводила целую неделю. Сидела дома, как в осаде".
Я, конечно, не стала спорить. Мы уселись поудобнее, малыши мирно посапывали, и Аня начала свой рассказ. Чтобы было интереснее — и мне проще передать — поведу повествование от ее лица. Аня говорит тихо, с легким дрожанием в голосе, и я постараюсь сохранить этот оттенок. Вот что она мне поведала...
У нас с Сережей (это мой муж, инженер, вечный скептик, но с мягким сердцем) Маша — первый ребенок. Мы ждали ее, как манны небесной, и теперь, когда она здесь, мир сузился до ее крошечных кулачков и редких улыбок. Режим у нас строгий: кормление, купание, прогулка днем, а вечером — ритуал укладывания. В тот вечер все шло как по маслу. Около девяти я накормила Машу теплым молочком, она уютно устроилась у меня на руках и заснула без капризов — редкий подарок судьбы. Я осторожно переложила ее в кроватку, поправила одеяльце с вышитыми мишками и вышла на кухню. Недавно мы купили радионяню — эту чудо-штуку с видео и звуком. Теперь я могла оставлять комнату дочери без паники: если проснется, услышу по первому шороху. "Пульт" от нее я всегда клала на кухонный стол, рядом с чашками чая.
Мы с Сережей ужинали — простая картошка с котлетами, ничего особенного. Разговаривали вполголоса о планах на выходные: может, в парк сходим, если погода не подведет. Атмосфера была такой уютной, почти идиллической. И вдруг — оно. "Пульт" на столе ожил. Не просто пискнул или зашуршал, а запел. Противным, тонким, металлическим голосом, под какую-то детскую мелодию, от которой мурашки по коже. Слова были веселыми, но в тишине кухни они звучали... неуместно. Как будто кто-то вторгся в наш дом.
Мы с Сережей переглянулись — глаза у него расширились, вилка замерла в воздухе. "Что за...?" — прошептал он, но я уже рванула в коридор. Ноги подкашивались, будто ватные, сердце колотилось в горле. Из комнаты Маши доносилась приглушенная мелодия — еле слышная, но отчетливая. Я влетела, схватившись за ручку двери, и... тишина. Абсолютная. Стоило мне переступить порог, как песня оборвалась, будто ее выключили на середине такта.
Мы включили ночник — я забыла его зажечь, уходя, — и оглядели комнату. Кроватка в углу, Маша сопит во сне, розовые щечки, ручки сложены у подбородка. Игрушки на полке, пеленальный столик в порядке, шторы задернуты. Ничего. Ни следа. "Может, показалось?" — пробормотал Сережа, но я знала: не показалось. Мы тихо-тихо вышли, чтобы не разбудить ребенка, и вернулись на кухню. Сели, уставившись на "пульт", как на бомбу с тикающим механизмом. Я налила нам по чашке крепкого чая — руки дрожали, так что половина пролилась.
Прошло минут пятнадцать. Мы уже начали успокаиваться, шутить нервно: "Может, соседский кот влез?" А потом — снова. Тот же металлический голос, та же мелодия. Но теперь Сережа узнал ее: "Это же наш медведь поет! Тот, белый, с подоконника!" Я не стала ждать — влетела в комнату второй раз, уже не осторожничая. Комната опять была тихой, как могила. Я бросилась к окну: там, на широком подоконнике, сидел он. Наш белый мишка — огромный, пушистый, с черными глазками-пуговками и красным бантом на шее. Сидит, смотрит в темноту за окном, и ни звука. Абсолютно безобидный на вид. Сережа схватил его за лапу, проверил — молчит, как рыба. Мы вынесли "виновника" на кухню и заперли дверь в комнату Маши. Кот в это время был на улице — мы всегда выпускаем его погулять перед сном, — так что свидетелей не было.
Расследование устроили прямо на кухне, под ярким светом лампы. Мишка восседал на буфете, как король на троне, а мы — бледные, с растрепанными волосами — кружили вокруг. "Откуда он у нас вообще?" — спросил Сережа, тыкая в него пальцем. "Ты же сам подарил, пять лет назад, на нашу годовщину. Помнишь? С сердечком в лапах, которое фразу воспроизводит: 'Я люблю тебя'". Он нахмурился, потом осторожно нажал на лапу мишки. И вот оно — знакомая до тошноты мелодия. Голосок пропел:
"Могут большие медведи в цирке выступать,
Ездить на велосипеде или в мяч играть!
Могут они кувыркаться и по канату ходить,
А я, если честно признаться, — хочу с тобой дружить!"
Песенка кончилась, и в кухне повисла мертвая тишина. Меня передернуло — не от слов, а от того, как они эхом отозвались в голове. Этот мишка был частью нашей жизни до Маши: лежал в шкафу, потом перекочевал на подоконник как декор. Мы редко его включали — батарейка до сих пор свежая. Маше он даже в руки не попадал: слишком большой, да и рано еще. Но вопрос повис в воздухе, острый, как нож: кто нажал на эту чертову лапу? Дважды. В комнате, где спит наш ребенок.
Маша — спит чутко, как заяц в лесу. Любой шорох — и она в слезах. Но оба раза песня прогремела — через стену, через радионяню, — а она даже не шелохнулась. Ни всхлипа, ни вздоха. Форточка закрыта наглухо — лето, но комары злые, мы сетку поставили. В квартире — только мы трое. Ни гостей, ни соседей в стенах. Кот на улице, проверено. Сережа, мой суеверный муженек (он в детстве бабушкины байки о домовых глотал с ложечки), побелел как мел: "Это знак. Нас зовут в комнату. Что-то хочет сказать". Я, конечно, фыркнула — я же рационалистка, верю в науку, а не в привидения. Но внутри все сжалось. А если? Мы не стали спорить: включили свет во всей квартире, перекрыли газ на всякий пожарный, загнали кота домой (тот мяукал обиженно у двери), заперли окна и пошли к Маше.
Дежурили у кроватки всю ночь — по очереди, чтобы не уснуть. Я сидела на стуле, прислушиваясь к ее дыханию: вдох-выдох, ровный, как метроном. Сережа мерил шагами комнату, бормоча молитвы, которые помнил с детства. Часы тянулись, как резина. За окном — летняя ночь, душная, с далеким гулом машин, но в нашей комнате — вакуум. Маша просыпалась только раз, по графику, для кормления: хныкнула, поела и снова отрубилась. Ни песен, ни шорохов. Ни мишкиного "хочу дружить". Утром, когда рассвело, пришла свекровь — милая бабушка, которая обожает Машу. Мы с Сережей рухнули в постель, как подкошенные, и проспали до обеда. Свекровь потом шепнула: "Все тихо было, солнышко спало как ангелочек". А мишка... он так и сидел на буфете, молча. Сережа сгоряча хотел его в мусор выкинуть — "от греха подальше", — но я остановила: "А если он нас предупреждал? О чем-то плохом? Газ, например, или... что-то еще? А мы его на помойку?"
Прошла неделя. Мишка вернулся на подоконник — как ни в чем не бывало. Маша растет, улыбается чаще, а мы с Сережей... ну, спим с включенным светом. Радионяню теперь держим при себе, даже днем. Аня (то есть я) все думаю: случайность? Сбой в батарейке? Или правда знак? Иногда по ночам, когда Маша сопит, мне кажется, что из угла комнаты доносится еле слышный мотив. "Хочу с тобой дружить..." И тогда я встаю, проверяю подоконник. Мишка смотрит своими пуговками — милый, безобидный. Но в глазах у него — что-то хитрое, как у старого друга, который знает больше, чем говорит.
После этого рассказа я не смогла просто кивнуть и забыть. Заинтригована была до чертиков! Попросила Аню сфоткать этого "певца" — прислала милого белого мишку на подоконнике, с бантом и сердечком в лапе. Обычный, как из детского магазина, — пушистый, с чуть потрепанной шерсткой от времени. Но когда они его снимали, Аня написала: "Сидел на том самом месте. И... показалось, что смотрит на нас". Я, конечно, допросила: не стирали ли игрушку? С электронными зверями такое бывает — после стирки механизм барахлит, и они сами по себе оживают. "Нет, — ответила она. — Маше рано в него играть, он просто декор. Ни разу не трогали. Батарейка свежая, муж подарил пять лет назад, на юбилей. Может, духи прошлого решили с нами подружиться?"
Мы посмеялись — нервно, — но с тех пор наши посиделки на лавочке стали... гуще. Обсуждаем не только пеленки, но и такие вот ночные тайны. А вы бы выкинули мишку? Или оставили — на всякий случай?