После того как Жорка сказал Вовке, что не поедет, жизнь будто снова встала на первую передачу.
Не глохла — нет, просто тянулась.
Школа, огород, бабушкина картошка, редкие круги по деревне на «Дельте» — уже не как полёты, а как доставка себя из точки А в точку Б.
Ветер всё так же бил в лицо, но теперь он не казался свободой. Просто воздух.
Гонка жила своей жизнью — на доске висел плакат с жирной цифрой «10 000», пацаны спорили, у кого мотор «честнее», кто «точно в призах».
Имя «Жорка» в этих разговорах почти не вспоминалось. Разве что кто-то пожимал плечами:
— Маршал сдулся.
Сказано было вроде без злобы, но попадало куда-то под рёбра.
Жорка делал вид, что ему всё равно.
Вечером приходил в сарай к дяде Грише, ковырялся в «Дельте»: протягивал цепь, чистил свечу, проверял тросик газа.
Мопед был в идеальном, как для деревни, состоянии и при этом выглядел лишним.
Как парадный костюм, в котором тебя всё равно никуда не зовут.
Дядя Гриша поглядывал на него из-под лба, вздыхал, но молчал.
Он вообще считал, что лишние слова — это как лишние шайбы в моторе: не помогают, только гремят.
А в это время у дяди Андрея своя головная боль крутилась, совсем не только от травмы.
Хонда стояла на лесопилке, как укор.
Красная , с разноцветными полосками, с аккуратным пластиком и мотором на сто «кубов» — не мопед, а маленькая мечта, перестроенная из японского сна в деревенскую реальность.
Её поставили в дальний угол, под навес. Сначала на неё ходили смотреть мужики — почесать в затылке, сказать:
— Ну ты, Андрюха, даёшь…
Потом привыкли, и Хонда превратилась в часть интерьера: как станок, как штабель досок. Просто железка.
Только для дяди Андрея она железкой не была.
Он купил её ещё до всей этой истории с больницей, с реанимацией, с томографией и чеками длиной до пола.
Купил с пацанской радостью:
— Во, Вовке настанет праздник. Но при условии.
Условие было простое и жестокое, как школьный дневник:
— Закончишь год без троек — сделаю подарок. С троек — обойдёшься тем, что есть.
Вовка закончил год, как и жил — на характере. То есть с тройками.
Дядя Андрей покряхтел, поругался для вида, но внутри уже почти решил:
«Да ладно, к гонке всё равно отдам. Не за оценки ребята живут».
А потом случилась та дорога к речке.
Кювет, перевёрнутый джип, скорая, палата, потолок, который знаешь наизусть…
И пацан, который вовремя свернул.
Теперь Хонда на лесопилке смотрелась уже по-другому.
Не как «игрушка сыну», а как слишком жирный кусок в чью-то сторону.
Отдать её просто так Вовке — значило как будто сказать:
«Ну да, ты там, Жорка, конечно, помог, спасибо… но главный праздник — всё равно наш семейный».
Дядя Андрей понимал: пацаны не идиоты.
Они всё чувствуют острее взрослых, просто молчат по-другому.
И если он сейчас выкатит Хонду под Вовкино «ура», у Жорки в глазах что-то щёлкнет в обратную сторону.
А это было как-то… неправильно.
Купить ещё одну, такую же, для Жорки?
Мысль была логичная, как дважды два.
Только вот дважды два у дяди Андрея теперь считалось через чеки из аптеки и выписки из больницы.
Сумма получалась другая.
Да и ещё одно «но» выросло, как гвоздь в доске:
Жорка не принял бы.
Дядю Андрея с дядей Гришей всю жизнь мотало: то друзья детства, то враги, то «не здороваемся».
Пацан видел это лучше всех. И если дядя Андрей вдруг приволок бы ему мотоцикл, Жорка бы сразу понял:
«Ага, это он со своим врагом через меня мириться решил. Или показать, кто тут бог богатства».
И сказал бы своё фирменное:
— Не надо.
А дядя Андрей не любил, когда ему отказывают не за дело.
Он перерыл в голове все варианты, как старый ящик с болтами.
Одни идеи были тупыми, другие — дорогими, третьи — обидными.
Пока вдруг не щёлкнуло:
«Мотор».
Не целый аппарат. Не показной японец с пластиком.
А сердце. Железное. Мотор.
Дядя Гриша уже говорил про тот «Минск», который стоял у него в сарае, как памятник вечному ремонту.
Говорил и про капиталку, и про деньги, которых у Жорки нет.
Тогда дядя Андрей слушал это краем уха.
Теперь эти слова вернулись, как мотоцикл из сервиса: обновлённые и с гарантией.
На следующий день дядя Андрей поехал не на лесопилку, а в город.
Врач, конечно, махал руками:
— Вам бы лежать ещё, вы куда…
Но сидеть без дела было хуже любой боли.
В магазине мотозапчастей он чувствовал себя, как в церкви: всё дорогое, блестящее, пахнет специфично и непонятно, но трогать хочется.
— На «Минск» поршневая, комплект сальников, кольца… — перечислял он, глядя в список, который нацарапал дома. — Карбюратор нормальный, не китайскую игрушку. Цепь под сотку.
Продавец поднял брови:
— Серьёзно взялись за дедушку.
— Дедушки тоже иногда на гонки ходят, — буркнул дядя Андрей.
Он заплатил, отсчитал деньги так спокойно, как будто это обычные продукты.
Только где-то внутри каждый рубль отзывался лёгким уколом.
Но когда он представил, как Жорка стоит в тени с сараем и говорит: «не хочу позориться», уколы сменились упрямством.
К вечеру он постучал в калитку к дяде Грише.
Тот выглянул, как обычно: в ватнике, в масле, с вечной тенью недовольства на лице.
— Чё надо? — спросил дядя Гриша, но без злобы. Это у него такой «привет» был.
— Железо, Гриша, — сказал дядя Андрей и поднял пакет. — Для того самого «Минска».
Через пять минут они уже стояли в сарае.
Пакеты были распакованы, железо выложено на верстак, как праздничные блюда.
— Это чё, ты всё… — дядя Гриша потрогал новую поршневую, будто боялся, что она исчезнет. — Ты серьёзно?
— Я ж не пластмассовый, — ответил дядя Андрей. — Считай, купил мотор. А куда ты его потом пристроишь — твоё дело.
Дядя Гриша отложил деталь, вытер руки о тряпку — и впервые за долгое время глянул на дядю Андрея по-настоящему. Не через прошлые обиды, не через чужие слова, а просто как на человека.
— Ты понимаешь, что если мы сейчас из «Дельты» монстра сделаем, твой Вовка с этой своей «Альфой» потом до весны обижаться будет? — хмыкнул он.
— Понимаю, — усмехнулся дядя Андрей. — Но мой Вовка живой, во-первых. Это уже бонус. А во-вторых, пусть знает: гонка — она не только про родственные связи.
Он замялся, добавил тише:
— И вообще, я ему уже одну Хонду должен…
Дядя Гриша прищурился:
— Ту, что у тебя на лесопилке пылится?
— Её саму, может, и оставлю пока. — Дядя Андрей облокотился на верстак. — А вот мотором для Маршала я тебе помогу. Если ты, конечно, сам не против.
Вот тут и началось самое интересное: упрямство на упрямство.
— Слушай, — сразу взъерепенился дядя Гриша. — Я это так не люблю. Вчера ещё ты со мной годами рожи кривил, а сегодня — давай я твоему пацану мотор на мопед повешу, да ещё за твои деньги… Я что, сервисный центр?
— Ты — тот, у кого руки прямо растут, — отрезал дядя Андрей. — И тот, кто этого Маршала в железо и так уже по уши посвятил.
— А ты — тот, кто любит всё своими деньгами мерить, — огрызнулся дядя Гриша.
Между ними снова повисло старое «ты тогда… а вот ты…».
Если бы его потрогать, оно бы зашипело, как провод под напряжением.
И тут мимо сарая, не зная ни про какие драматические сцены, прошёл Жорка.
Он шёл, глядя под ноги, как человек, который боится споткнуться не о камень, а о собственные мысли.
«Дельту» он сегодня даже не трогал — просто заглянул в сарай, кивнул дяде Грише и хотел было пройти дальше.
И в этот момент дядя Гриша успел заметить в его взгляде то, чего раньше там не было.
Не страх, не обиду, а пустоту.
Тот самый потухший огонёк, который раньше загорается, когда речь про моторы и железо, вообще не включился.
— Жор, — позвал дядя Гриша.
— А? — Жорка остановился.
— Ты чё, «Дельту» совсем бросил? — спросил дядя Гриша, хотя вопрос был только наполовину про мопед.
— Да не… езжу иногда, — пожал плечами Жорка. — Просто… смысла нет. Гонка-то без меня пройдет.
Он сказал это настолько ровно, что захотелось взять и трясти его за плечи, пока голос не сорвётся.
Дядя Андрей услышал это и будто снова в кювет грохнулся.
Только теперь в кювет летели не машина, а чужая мотивация.
Он коротко выругался про себя, выдохнул и сказал вслух:
— Смысл в том, что твоя «Дельта», Маршал, ещё даже не знает, на что способна.
Жорка обернулся — впервые за долгое время глядя на дядю Андрея не как на «того богатого дядьку Вовки», а просто… растерянно.
— В смысле?
Дядя Гриша вздохнул так, будто поднимает трактор.
— В смысле, Жор, — проговорил он, — у нас тут намечается операция по пересадке сердца. От «Минска» к «Дельте». С донорством, с капиталкой, со всеми делами.
Жорка моргнул.
Потом ещё раз.
— Это как… — голос у него сорвался. — Вы… серьёзно?
— К сожалению, да, — буркнул дядя Гриша. — Веселиться будет некогда. Работы — выше крыши. И да, — он кивнул на дядю Андрея, — спонсор у нас вот этот вредный инвалид.
— Не инвалид, а временно колесный, — огрызнулся дядя Андрей, но без злости.
Жорка смотрел то на верстак с блестящими деталями, то на «Минск», то на свою «Дельту».
Внутри него что-то делало попытку загрузиться, как старый компьютер: ж-ж-ж, пауза, ж-ж-ж.
— Но… — начал он. — Я… не могу это принять.
— Щас начнётся, — вздохнул дядя Гриша.
— Это же… ваши деньги, — растерянно выдавил Жорка. — А мы с вами… ну… вы с дядей Гришей…
— Мы с дядей Гришей, — перебил его дядя Андрей, — росли в одном дворе, дрались из-за одной лыжи и вместе собирали один мопед. Так что не тебе,Жорка , решать за нас, помирились мы или нет.
Он сделал шаг ближе, опираясь на костыль.
— Считай так. Ты однажды на своём сорокакубовом корыте вовремя свернул к речке и не проехал мимо. Вот сейчас жизнь тебе тоже говорит: «Сверни». Только уже в сарай.
Жорка стоял молча.
Там, где у него в груди пустота жила, что-то очень аккуратно шевельнулось.
— Я… — он сглотнул. — Если вы правда не из жалости…
— Из жалости я котёнка однажды домой притащил, — фыркнул дядя Андрей. — С тех пор он по всему дому командует. Так что с тех пор я осторожен.
— Это не жалость, — сказал дядя Гриша, и голос у него неожиданно стал твёрдым. — Это инвестиция. В железо и в голову.
Он посмотрел на Жорку:
— Вопрос простой, Маршал. Будешь со мной мотор таскать — или остался в пехоте?
Жорка вдохнул. Выдохнул.
И чуть слышно сказал:
— Буду.
Работа началась, как всегда, с легального беспорядка.
Дядя Гриша разобрал «Минск» так, будто режет старый пирог: аккуратно, по слоям.
Мотор оказался старым, но не сломанным — как дед, который бурчит, но в огороде всех моложе обскачет.
Жорка отмывал детали бензином, пальцы у него пахли металлом и растворителем, ногти чернели, но он на это даже не обращал внимания.
Дядя Андрей иногда заглядывал, подносил чай, подсвечивал телефоном, когда вечером глаза начинали путать болты.
— Ты смотри, не переборщи, — шутил он. — А то сделаете из «Дельты» ракету, мне потом по деревне стыдно будет.
— Ракету мы не сделаем, — серьёзно отвечал дядя Гриша. — Сделаем честный мотор. А дальше — как пилот себя поведёт.
Днём Жорка ходил в школу, слушал, как пацаны обсуждают трассу, повороты, у кого какие шансы.
Вовка уже знал про затею с мотором — дяди, конечно, не удержались, да и скрывать такое в деревне бессмысленно.
— Ты если выйдешь на старт с соткой, — мрачно говорил Вовка, — я вообще с кем дружить буду? С будущей легендой?
— А ты попробуй, — ухмылялся Жорка, и впервые за последние дни в этой ухмылке не было горечи.
Ночи они проводили в сарае.
Бабушка ворчала, что они там совсем обезумели, но за полчаса до отбоя сама приносила тарелку картошки и клала на верстак:
— Ешьте черти полосатые уже, забытые богом слесаря.
Когда блок был собран, поршень сидел как надо, кольца легли, карбюратор занял своё место, началась вторая серия — пересадка мотора на «Дельту».
Рама удивлённо скрипнула, когда к ней поднесли новый «сердечко».
Дядя Гриша ворчал, примерял крепления, ругался на заводских инженеров, которые «ни разу не думали, что кто-то сдуру это всё так скрестит».
— Вот здесь усилим, — бормотал он, примеривая уголок. — Тут косынку, тут шов. На соплях держаться не будет — не позволю.
Жорка бегал с болгаркой, держал, подсвечивал, подавал, шкурил.
Он чувствовал себя не просто помощником — а соавтором.
Дядя Андрей пару раз пытался взяться за инструмент, но дядя Гриша его отогнал:
— Ты пока живи. Нам твои костыли ещё на финише нужны.
Когда всё встало на свои места, «Дельта» стала другой.
Вроде внешне та же: тот же бак, тот же руль, та же фара с чуть косым взглядом.
Но мотор под ней теперь занимал больше места, чем раньше, и даже стоя молча, давал понять:
«Я тут не играть пришёл».
— Тормоза, — напомнил дядя Гриша, когда Жорка уже начал облизываться на ручку газа. — Про тормоза не забываем. Разгоняться ума много не надо — вот остановиться достойно могут не все.
Тормозам уделили отдельный вечер.
После него у Жорки руки гудели, как провода под напряжением, но мопед уверенно схватывал, когда нажимал рычаг.
Наконец настал тот самый день, когда никто больше не мог придумать отговорку.
Мотор был собран, установлен, подкручен.
Бензин налит.
Свеча закручена, провода на месте.
Сарай стоял тихий-тихий, будто сам ждал.
Даже мухи куда-то делись.
— Ну, — дядя Гриша вытер руки и отступил на шаг. — Момент истины, Маршал.
Дядя Андрей опирался на косяк и делал вид, что всё это его не трогает.
Но пальцы на ручке костыля белели.
Жорка стоял рядом с «Дельтой» и почему-то думал не про гонку.
В голове всплыл другой мотор — в машине, тогда, ночью.
Отцовский голос, рассказывающий, как танки в сорок третьем шли.
Мамино «пристегнись, пожалуйста».
Вспышки, запах бензина и крови.
Он помнил, как тогда внутри всё выключилось.
Как будто кто-то выдёрнул провод из розетки.
Потом была больница, бабушка, деревня, «Дельта», дорога к речке.
И вот сейчас он стоял в сарае, перед мопедом с новым сердцем, и вдруг понял:
все эти стрелочки, которые отец рисовал на своих картах, ведут его именно сюда.
Не в смысле судьбы, написанной заранее.
А в смысле того, что каждый раз, когда он выбирал «свернуть» или «остаться», получалась вот эта точка.
— Пап, — едва слышно сказал он про себя. — Мам… я попробую. Не обещаю, что выиграю. Но попробую.
Эти слова никто не услышал, кроме него и, может быть, того странного отдела вселенной, который отвечает за человеческую упрямость.
— Чего застыл? — не выдержал дядя Гриша. — Заводи, командир.
Жорка поставил ногу на кикстартер.
Нога чуть дрожала — не от страха, а как перед прыжком в воду.
Первый рывок — мотор только хрюкнул.
Второй — чихнул, вспыхнуло что-то в карбюраторе, но тут же погасло.
Третий…
На третьем внутри двигателя что-то договорилось с самим собой.
Железо, бензин, воздух, искра — как будто все эти вещи до этого были знакомы заочно, а теперь наконец встретились.
Мотор сначала чихнул, как старый дед, которого рано подняли.
Потом зарычал.
Не истерично, не визгливо, а низко, густо.
Звук заполнил сарай, ударился об стены, потолок, о все те железки, которые годами молчали на полках — и те отозвались звоном.
«Дельта» дрогнула всем телом, как человек, который проснулся и потянулся.
Новый мотор работал неровно, чуть подвывал, просил подрегулировать, но в этом рычании было то, ради чего всё и затевалось: сила.
У Жорки по спине пробежали мурашки.
В горле встал ком, от которого хотелось и смеяться, и плакать одновременно.
Он чуть повернул ручку газа.
Мотор ответил мгновенно — рывком, будто сказал: «Я здесь. Готов».
— Слышь, — крикнул дядя Гриша, перекрывая гул. — Это уже не сорок «кубов», Жорка. Это уже ответственность.
Дядя Андрей молчал.
В глазах у него блеснуло что-то влажное, но он списал это на бензиновые пары.
— Ну что, Георгий, — пробормотал он себе под нос так, как когда-то говорил отец Жорки на своей небесной кухне. — Наступательный манёвр номер четыре засчитан.
Жорка заглушил мотор, на секунду в сарае стало так тихо, что звенело в ушах.
Потом он снова нажал кикстартер — просто чтобы убедиться, что это не сон.
Мотор завёлся с первого рывка.
Как будто тоже боялся, что его сейчас выключат и скажут: «Пошутили».
Жорка провёл ладонью по баку.
Металл был тёплый, вибрация всё ещё жила в нём, как эхо.
— Спасибо, — сказал он вслух.
Непонятно, кому именно.
Дяде Грише — за руки.
Дяде Андрею — за упрямство и деньги.
Отцу с матерью — за то, что где-то там они когда-то научили его не сворачивать с того, что считаешь правильным.
И самому себе — за то, что однажды не проехал мимо.
— Ещё спасибо скажешь на финише, — хмыкнул дядя Гриша. — А сейчас выкатывай. Соседи должны услышать, что в нашей деревне появился новый источник звукового загрязнения.
Они выкатили «Дельту» во двор.
Вечер был тёплый, небо — низкое, как крышка большой кастрюли, в которой варится деревенская жизнь.
Жорка сел.
Руки легли на руль так естественно, будто всю жизнь ждали именно этого момента.
Ворота распахнулись, как створки ангара.
Первый рывок — и «Дельта» пошла вперёд.
Не прыжком, не рывком, а уверенно, тяжело, как взрослый, который давно научился держать равновесие.
Ветер ударил в лицо.
Слёзы снова появились в глазах — но теперь это были не те слёзы, когда ты смотришь в потолок больницы.
Это были слёзы человека, который наконец-то снова чувствует, что едет сам, а не его везут.
Где-то вдалеке завистливо загудели скутера пацанов.
Кто-то, возможно, уже говорил:
— Это что за чудовище?
А кто-то —
— Это Жорка. На своей «Дельте». Только она теперь не сороковая.
Гонка ещё была впереди.
Правила, трасса, повороты, чьи-то кубики, чьи-то ставки.
Но самый главный старт уже произошёл в этом дворе, в этом сарае, в тот момент, когда новый мотор впервые загудел, а у Жорки в глазах опять загорелось то самое — живое, упрямое — светлое.
«Ну что, Георгий. Манёвр совместный. Дальше — по местности».