Дядя Костя умер неожиданно. Инсульт. Пятьдесят восемь лет всего было. Крепкий мужик, работал всю жизнь на заводе, не курил последние десять лет, с алкоголем завязал. Казалось, проживёт ещё долго. Но сердце не выдержало, оборвалось в одну секунду. Упал на кухне, жена нашла.
Похороны организовали быстро, через три дня. Я приехал из Москвы на родину в Тулу, где вся наша родня. Дядя был братом моего отца, мы с ним не особо близко общались последние годы, но он всегда был добрым, помогал нашей семье когда нужно. Отец настоял, чтобы я приехал попрощаться.
Отпевание прошло в местной церкви. А потом, по старой (и, как по мне, жутковатой) местной традиции, гроб повезли не сразу на кладбище, а домой, к тёте Вере — на «прощальный стол». Чтобы все, значит, посидели, помянули, пока покойный ещё, как говорится, «дома». Уже после этого должны были везти закапывать.
Приехали в небольшой частный дом на окраине, двор, старый сад. Народу набилось человек тридцать — родственники, соседи, коллеги с завода. Столы накрыли в большой комнате, а гроб поставили в углу у стены, рядом с иконами и свечами. Крышку не закрывали, так заведено — пусть все попрощаются.
Я сел за стол с дальними родственниками, которых видел может раз пять в жизни. Тётки начали вспоминать дядю, рассказывать истории из молодости, кто-то плакал. Я слушал вполуха, уставший с дороги, просто хотел отсидеть положенное время и уехать обратно в Москву вечерним поездом.
Минут через двадцать после начала поминок я случайно бросил взгляд на гроб. Дядя лежал как прежде, но что-то в выражении его лица изменилось. Я присмотрелся внимательнее. Уголки губ. Они были слегка приподняты. Еле заметно, но точно приподняты. Будто он слегка улыбался.
Я подумал, что мне показалось или это просто посмертное изменение мышц, такое бывает. Отвернулся, продолжил слушать разговоры. Кто-то произнёс тост за упокой души, мы выпили, закусили. Прошло минут десять.
Я снова посмотрел на гроб. Улыбка стала шире. Определённо шире. Уголки губ теперь поднялись заметно, почти как у человека, который слушает что-то приятное и сдерживает довольную усмешку.
Сердце моё дёрнулось. Я уставился на дядино лицо, пытаясь понять, не игра ли это света или моего воображения. Но нет. Губы были сложены в явную полуулыбку. Этого не было в гробу на кладбище [в церкви], я точно помню. Там он был серьёзным, застывшим.
Я толкнул локтем отца, сидевшего рядом.
— Пап, — шёпотом сказал я, — посмотри на Костю. У него... лицо какое-то странное.
Отец повернулся, глянул на гроб, нахмурился.
— Что странное? Нормально лежит.
— Он улыбается.
— С чего бы? — отец покачал головой. — Мёртвый человек не улыбается. Тебе показалось.
Я не стал спорить, но продолжал смотреть. Остальные гости были заняты разговорами, едой, никто не обращал внимания на гроб. Только я сидел и не мог оторвать глаз. Улыбка оставалась на месте, не исчезала.
Прошло ещё минут пятнадцать. Говорили речи, вспоминали дядю. Тётя Вера плакала в платок, её утешали. Я встал, чтобы дойти до туалета, и проходя мимо гроба, остановился и посмотрел на дядино лицо вблизи.
Улыбка стала ещё шире. Губы теперь раздвинулись слегка, показались зубы — белые, ровные. Улыбка была почти весёлой, словно дядя с трудом сдерживал смех. Лицо оставалось восковым, мёртвым, глаза закрыты, но рот определённо растягивался в ухмылку.
Меня охватила паника. Я быстро отошёл, вернулся за стол, налил себе водки и выпил залпом. Руки дрожали. Я начал искать рациональное объяснение. Может, мышцы действительно расслабляются после смерти как-то так? Может, тело меняется от тепла в комнате? Гроб стоял у стены, где была батарея, комната была душной от количества людей.
Но это не снимало жути. Мёртвые не улыбаются. Они не меняют выражение лица. Они застывают и остаются такими.
К концу поминок, когда уже начали собираться и готовиться везти гроб закрывать и окончательно хоронить, я посмотрел последний раз.
Дядя скалился.
Рот был открыт широко, губы растянуты до предела, зубы оскалены. Это уже не была улыбка. Это была жуткая, неестественная гримаса, какую человек делает, когда хочет кого-то напугать или когда испытывает дикую, безумную радость. Челюсть отвисла так, будто он сейчас начнёт хохотать на весь дом.
Я не мог пошевелиться. Смотрел на это лицо и не верил своим глазам. Остальные гости продолжали разговаривать, никто не замечал. Гроб стоял в углу, свет был тусклым, может, они просто не видели или не обращали внимания.
— Папа, — я схватил отца за руку, — посмотри на него сейчас. Прямо сейчас.
Отец раздражённо обернулся, посмотрел на гроб. Замер. Побледнел.
— Что за... — он не договорил, встал, подошёл ближе к гробу.
Я пошёл за ним. Мы стояли рядом, смотрели на дядю. Рот открыт, зубы блестят, лицо застыло в этой страшной оскалённой улыбке. Глаза всё ещё закрыты, но казалось, что под веками что-то шевелится, будто он вот-вот их откроет.
— Вера, — отец окликнул тётю, — иди сюда.
Тётя подошла, взглянула на гроб и вскрикнула, закрыв рот ладонью. Другие гости обратили внимание, начали подходить. Кто-то охнул, кто-то перекрестился, женщины попятились.
— Что с ним? — прошептала тётя Вера. — Почему он так... почему он улыбается?
Кто-то из гостей, пожилой мужчина, сосед дяди, подошёл ближе, наклонился над гробом, всматриваясь. Потом выпрямился и покачал головой.
— Такое бывает, — сказал он неуверенно. — Мышцы после смерти... расслабляются. Тело меняется. Это физиология.
Но никто ему не поверил. Это не выглядело как физиология. Это выглядело как будто дядя Костя нарочно скалится на нас всех, издевается над скорбью, смеётся из гроба.
Решили закрыть крышку немедленно. Отец с другими мужчинами взяли крышку гроба, приложили. В последний момент перед тем, как закрыть, я посмотрел на лицо дяди ещё раз. И мне показалось — совсем на мгновение — что его веки дрогнули. Будто он подмигнул мне под закрытыми глазами.
Крышку захлопнули, забили гвоздями. Повезли на кладбище, закопали. Поминки быстро свернули, все разъехались под впечатлением. Никто не хотел оставаться в доме дольше.
Я уехал в Москву той же ночью, не стал ждать утреннего поезда. Всю дорогу не мог уснуть, перед глазами стояла эта оскаленная улыбка.
Прошло три недели. Я пытался забыть, списывал всё на стресс, усталость, игру света. Но вчера мне позвонила тётя Вера. Голос у неё был странный, испуганный.
— Ты помнишь, как на поминках Костя... улыбался? — спросила она.
— Да, помню, — ответил я, чувствуя, как по спине ползёт холодок.
— Вчера я была на кладбище, — продолжила она. — Приносила цветы. И рядом с могилой Кости стояла соседка, та, что дальше по улице живёт. Она тоже к своему мужу приходила. Разговорились. Она спросила, как похороны прошли. Я рассказала про эту улыбку. А она посмотрела на меня и говорит: "Знаешь, у нас на поминках моего мужа то же самое было. Он в гробу улыбался. Всё шире и шире. К концу скалился так, что я не могла смотреть. Потом я у других спрашивала — оказалось, у многих так бывает. Люди боятся говорить, думают, что с ума сошли. Но это не редкость".
Тётя замолчала. Потом добавила:
— Она сказала, что это знак. Что покойник доволен. Что ему там, куда он ушёл, хорошо. И он улыбается нам в последний раз, показывает, что всё в порядке. Успокаивает.
— И ты ей поверила? — спросил я.
— Не знаю, — тётя вздохнула. — Хочется верить. Но мне было так страшно тогда. Будто Костя смеялся над нами. Издевался. Радовался, что умер и оставил меня одну.
Я не знал, что ответить. Мы попрощались, я положил трубку.
Сижу сейчас и думаю. Может, это действительно просто физиология. Мышечные сокращения, изменения в теле после смерти. Может, это совпадение, игра света, массовая галлюцинация в стрессовой ситуации.
А может, мёртвые действительно улыбаются. Когда видят что-то по ту сторону. Что-то такое, что заставляет их забыть обо всём. О скорби близких. О жизни, которую оставили. Что-то настолько прекрасное или настолько ужасное, что они не могут сдержать эту оскаленную, безумную улыбку.
И дядя Костя улыбался. Всё шире. Шире. Пока не оскалился полностью.
Что он видел?
Что видят они все там?
И почему они скалятся?
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#страшныеистории #гроб #покойник #реальныеистории