Сковорода четвёртая. Блин третий.

Тихо, неслышно, и всегда так, входит бабушка, улыбается, молча целует в макушку, в сумке лепёшки тандырные, яблоки. Осень, время плодов. О, как пахнет всё, хлебный дух немного с кислинкой, яблок прелесть пьянящая, а ещё сегодня цветы с корешками, покрытыми глиной. Всё в газете, в которой всё славно, надёжно, исправно. Чего же ещё? Осень - время посадок, того, что надолго. Теперь по утрам, сквозь туман студёнистый, иду тихо в сад, помолчать с хризантемами. Они прижились, неприхотливы. Немой монолог, безответный. Чего же ещё для покоя? Что в цвете твоём хризантемовый трон? Трон осени, трон печали. Нет, это не кровь харакири, то больше, то бордовая кровь бытия, что неровно так дышит. Что в запахе лепестков, улетающем слышу? Тоска по минувшему лету, иль боль умирающей нежности, что в стойком стояньи в ожиданьи зимы? А всё вокруг, всё кругом покрывается снежностью. Стоянье твоё - покорность судьбе, примирение. О, как холодно мне, как замёрзла спина. В дом, в дом, поскорее согреться. Ты спи, хризантемовый куст, в сугробе покоя, всё закончилось. А в доме тепло, только никак не согреться. Что тихо мне шепчет, что зовёт? Лепёшек уж нет, давно съедены. Но запах чего остаётся? Ну да, это яблоки в шкафу на полке остались ещё, открою я старую дверку. О, дух, о, как же он прошибает. Лежат предо мной два аппорта, два пахлавана, от сада узбекского, за саманным дувалом. Побудьте ещё со мной два амбала, два сгустка, плоды от обмана, так запросто вдруг улетевшего лета. Побудьте ещё до весны , до весны, земля вернёт вновь хризантемы, вольют они кровь, бордовую кровь, снова в жизнь, обречённую быть. А я подожду, я дождусь вас цветы-хризантемы, даже если зима будет вечной.