Снег в ту зиму был не белый, а сизый, словно пепел. Он хрустел на зубах у всей деревни Вышгорода, а в избе сотского Мирослава – особенно горько. Двери не закрывались с самого утра, и народ валил сплошным потоком – несли кто мясо диковинное, кто зерно отборное, кто шкуру соболиную. Кланялись в пояс, прощения просили, бубнили заученные слова.
— Прими, сотский, малую толику. Заступись пред старейшинами, коли что...
Мирослав лишь кивал, принимая дары молча. Он был матерым мужчиной, с плечами, что не всякий дверной косяк вмещал, и взглядом, что прошибeт сосну насквозь. Но сегодня его глаза, обычно ясные, были затуманены тяжелой думой. Он стоял на пороге, впуская в сени ледяной воздух, и смотрел, как бабы, поскрипывая лаптями, таскали из лесу хворост для будущих костров, а мужики чертили на воротах углем обережные круги-коловраты. Через три ночи – Коляда. Рождение нового солнца. А значит, и время платить по старым долгам.
Жену его, красивую еще, но увядшую прежде времени Матрену, дары не радовали. Она перебирала принесенное, и руки ее дрожали. Каждый сверток, каждое зернышко казалось ей платой за страшный товар, что вскоре потребуют у них с мужем.
— И зачем столько? — тихо проговорила она, разворачивая кусок воска. — Все одно ведь...
— Молчи, — отрезал Мирослав, не глядя на нее. — Так заведено. Так Родом задумано. Чтобы одним свет, другим — тьма.
Из-за перегородки, с полатей, доносился ровный девичий напев. Это готовилась к обряду их младшая, Радослава. Пятнадцатая весна ей наступала. Век бы слушать этот голос, чистый, как родниковая вода. Но веку тому не бывать.
Тяжелые мысли Мирослава прервал скрип ворот. На порог двора, разгребая снег сапожищами, вступил незнакомец. Двое других, таких же грубых и заиндевевших, остались у калитки. Незнакомец был в дорожной, истерзанной ветрами епанче, из-под которой виднелся простеганный кафтан, а на поясе — длинный, в простых ножнах меч. Не торговец, не паломник. Воин. Или разбойник.
— Мир дому твоему, сотский, — голос у пришельца был хриплый, привыкший командовать. — Ночевать просим. Коней и себя обогреть. Путь держим из Ладоги в Полоцк, по делам княжеским.
Мирослав молча оглядел гостя. Взгляд темных, как спелая черника, глаз был цепким и насмешливым. Улыбка — слишком белой и острой на обветренном лице. Волк. Чуялось сердцем.
— Места хватит, — буркнул Мирослав, отступая в сени. — Законы гостеприимства чтим. Но ночь одна. Завтра — в путь.
— Завтра и двинем, — легко согласился пришелец, шагая в избу. — Меня Светозаром звать.
Он сбросил епанчу, оглядел горницу, и его взгляд скользнул по Матрене, задержался на перегородке, откуда доносилось пение. Глаза его блеснули тем самым волчьим, голодным блеском.
— Красны девицы у вас поют, — усмехнулся он. — Легко на сердце от таких голосов.
Мирослав сдержал раздражение.
— У каждой пташки свой срок. Садись, хлебом-солью объединимся.
*
Той же ночью, когда изба затихла, а гости устроились на лавках, Мирослав вышел во двор. Луна, круглая и ледяная, висела в черном небе, заливая снег мертвенным светом. От леса тянуло морозом и тайгой. Оттуда, из чащи, где стояли немые, как стражи, вековые ели, и ждал свой час Чернобог.
Они договорились с Ним давно. В голодный год, когда мор скосил половину селения, а оставшиеся готовы были сожрать друг друга. Мирослав, тогда еще молодой, отчаянный парень, ушел в самую глухомань, к Запущенному Камню, где, по преданию, ступала нога Темного Владыки. И предложил сделку. Процветание селения — в обмен на первенца, когда тому исполнится пятнадцать зим. Он думал тогда, что первенцем будет сын. Настоящий воин, которого не жаль отдать во славу рода. Но боги, как всегда, сыграли по-своему. Сыновья умерли в младенчестве. Выжила только Радослава. Его радость. Его ненаглядная.
И вот срок подошел.
— Не отдадим, — тихий, но твердый голос прозвучал за его спиной. Матрена стояла, кутаясь в платок, лицо ее было мокрым от слез. — Убежим. Схоронимся.
— Куда? — безразлично спросил Мирослав. — Он вездесущ. Его слуги — в каждом дупле, в каждой тени. Не выполним договор — не только мы, все селение костьми ляжет. Такова цена нашего благополучия. Ты сама знаешь.
— Лучше умереть всем, чем отдать ей одну! — выкрикнула Матрена, и голос ее сорвался на шепот.
Мирослав повернулся к ней. В его глазах стояла та же неизбывная боль.
— Нет. Мой долг — спасти многих. Ценой одного. Даже если это... мое все.
*
На следующее утро Светозар не ушел. Он заявил, что один из его коней захромал, и ему нужно время, чтобы подковать его. Мирослав молча кивнул, но в душе закипела черная ярость. Он видел, как гость похаживал по двору, как его глаза искали Радославу. Девушка, словно чувствуя на себе этот взгляд, старалась не выходить из горницы.
Под вечер Мирослав застал их во дворе у колодца. Радослава, румяная от мороза, пыталась поднять тяжелое коромысло. Светозар стоял рядом, ухмыляясь.
— Дозволь помочь, красная девица. Такая ноша — не для лебединой шейки.
— Сама справлюсь, — тихо, но гордо ответила Радослава, даже не глядя на него.
— Оставь ее, — сухо сказал Мирослав, подходя.
Светозар медленно повернулся. Его улыбка стала еще шире.
— Что, сотский, ревнуешь? Дочка-то у тебя на выданье. А жених, чай, уже есть?
— Есть, — бросил Мирослав. — Достойный.
— И что же, мечом владеет? Или златом сыт будет? — продолжал дразнить его Светозар.
— Все, что надо, у него есть, — Мирослав взял дочь за локоть и мягко, но настойчиво повел к избе. — А тебе, гостю, не следовало бы совать нос в чужие дела.
— Эх, сотский, — Светозар проводил их насмешливым взглядом. — Говорят, нынче по всей Руси новый Бог. Кроткий. Прощать учит. Может, и твой «достойный» простит, коли я эту ягодку себе сорву да в Ладогу увезу?
Мирослав резко обернулся. В глазах его вспыхнули зеленые искры давней, дикой злобы.
— Попробуй. Узнаешь, почему наши боги зовутся Грозными.
Он затолкал перепуганную Радославу в сени и сам зашел следом, хлопнув дверью. Сердце его бешено колотилось. Не от страха. От предчувствия.
*
Ночь перед Колядой была самой длинной и тихой. Казалось, весь мир замер в ожидании. В избе Мирослава горели свечи из жертвенного воска. Радослава сидела на лавке, одетая в простой белый сарафан, подарок Чернобогу. Матрена, с лицом, опухшим от слез, вплетала ей в волосы последние ленты.
— Страшно, тятя, — прошептала Радослава, и голос ее дрожал.
Мирослав, стоя у красного угла с ликами чуров, сжал кулаки так, что кости затрещали.
— Не страшись. Ты — избранная. Через тебя жизнь на селение наше прольется. Через твою жертву — наше солнце взойдет. На том мир стоит.
— Я не хочу быть избранной! — вырвалось у нее, и по лицу потекли слезы. — Я хочу жить!
Матрена заглушила ее рыдания, прижав к себе.
— Молчи, дитятко, молчи... Такова воля богов.
В дверь гулко постучали. Вошел старейшина селения, сухонький старик с бородой, белой, как мох. За ним толпились мужики в вывернутых мехом наружу тулупах, с звериными масками в руках. Пришло время.
— Ведут, — коротко сказал старейшина.
Мирослав кивнул, не в силах вымолвить слово. Он подошел к дочери, взял ее холодные пальцы в свои и поднес к ее губам чашу с хмельным медом.
— Выпей. Легче будет.
Она послушно сделала глоток, закашлялась. Глаза ее стали стеклянными, отрешенными. Когда она поднялась, ноги ее подкосились. Мужики подхватили ее под руки и повели к двери.
— Прости меня, дочка, — хрипло проговорил Мирослав ей вслед.
Она обернулась на пороге. В ее взгляде не было ни страха, ни обиды. Только бесконечная, вселенская печаль.
— Я прощаю, тятя. Но он... он не простит.
Дверь захлопнулась. Матрена беззвучно рыдала, уткнувшись лицом в стол. Мирослав остался стоять один посреди горницы, слушая, как за окном стихают удаляющиеся шаги и скрип полозьев.
*
Светозар, притворившийся спящим, услышал, как из селения выходит процессия. Любопытство, смешанное с алчностью, заставило его подняться. Он видел, как Мирослав провожал дочь. Видел отчаяние в его глазах. «Не на свадьбу везут», — с удовлетворением подумал он. Он был не княжьим человеком, а атаманом небольшой, но отчаянной ватаги, и чуял, где можно поживиться. А тут — целое селение, богатое, судя по дарам, и какая-то тайна.
Он вышел тайком, крадучись, как волк, пошел следом за уходящими в лес огоньками. Мороз крепчал, звезды были яркими и колючими. Он добрался до большой поляны, где стояла исполинская, древняя ель, и спрятался в зарослях можжевельника.
То, что он увидел, заставило его кровь похолодеть, а потом закипеть диким восторгом. Это было варварство, дикость, против которой бледнели все его разбои. Но в этой дикости была своя, жуткая красота.
Ряженые мужики обступили ель. Старейшина, надевший маску медведя, ударил посохом о землю и начал заклинание на старом, непонятном Светозару языке. Потом из саней вывели Радославу. Она была босая, в одном сарафане. Ее подвели к дереву и привязали к стволу сыромятными ремнями.
Светозар затаил дыхание. Девушка была прекрасна в своем смертельном ужасе. Ее тело, озаренное лунным светом, казалось высеченным из мрамора. Потом мужики принесли тяжелую кадку и стали окатывать ее ледяной водой. Один раз, другой, третий... Пронзительный, разрывающий душу крик Радославы пронесся по лесу и затих. Тело ее дернулось в последней судороге и замерло, покрываясь ледяной коркой.
Ряженые, совершив дело, быстро покинули поляну, словно боясь гнева того, кому принесли жертву. Наступила мертвая тишина, нарушаемая лишь треском лопающихся от мороза деревьев.
Светозар ждал долго. Когда луна начала клониться к западу, он выбрался из укрытия и подошел к ели. Радослава виделась ему спящей ледяной феей. Иней серебрил ее ресницы, губы посинели, но черты лица оставались удивительно прекрасными. Он потрогал ее щеку — холодную, как камень.
«Эх, пропащее добро», — с досадой подумал он. И вдруг заметил, что ремни впились в ее кожу не так глубоко, как должно было быть у мертвого тела. Оно было скованно морозом, но не окоченело до конца. Безумная, дикая мысль родилась в его голове.
— Ничего, красавица, — прошептал он, проводя рукой по ее заледеневшим волосам. — Хоть разок погреюсь о тебя, прежде чем ты отойдешь к своему жениху.
Его не смущала ни святость обряда, ни возможный гнев богов. В нем говорила кровь и плоть, жаждавшая обладания даже такой, ледяной и мертвой, красотой. Он был волком, и волк брал то, что хотел.
*
Вернувшись в избу под утро, Светозар застал Мирослава все на том же месте, у стола, с невидящим взглядом. Матрена, казалось, превратилась в седой изваянный камень.
— Ухожу, сотский, — бодро сказал Светозар, собирая свою нехитрую поклажу. — Конь подкован. Спасибо за хлеб-соль.
Мирослав даже не повернул головы. Он лишь кивнул. Казалось, из него ушла вся жизненная сила.
Светозар вышел, насвистывая. Путь ему предстоял неблизкий, к своим в логово. Он был доволен. И поживился, и потешил плоть. О селении и его темных богах он думал с презрением. «Дикость одна», — решил он.
Он уже вышел за околицу и углубился в лес, как вдруг его конь беспокойно захрапел и встал как вкопанный. Воздух вокруг сгустился, потемнел. Светозар выхватил меч.
— Кто здесь?
Из-за сосны, белой от инея, на него смотрели два глаза. Голодные. Знакомые. Потом показалась фигура. Босая, в разорванном белом сарафане, с кожей сизого, мертвенного оттенка. Радослава. Но в ее глазах не было ни печали, ни покоя. Только бесконечная, леденящая пустота и тихая, безумная ярость.
— Не уйдешь, — прошептала она беззвучно, но он услышал каждое слово прямо в мозгу. — Ты взял свое. Теперь я возьму мое.
Светозар с диким криком бросился на нее, размахивая мечом. Сталь прошла сквозь нее, не причинив вреда, словно сквозь струю ледяной воды. В следующее мгновение он почувствовал, как леденящий холод сковал его конечности. Он упал на колени, не в силах пошевелиться. Радослава подошла к нему вплотную, наклонилась. Ее ледяное дыхание обожгло ему щеку.
— Ты согрел меня своей плотью, — сказала она, и в ее голосе зазвенели тысячи ледяных игл. — Теперь я согреюсь твоей кровью.
Ее пальцы, тонкие и острые, как сосульки, впились ему в горло. Светозар не успел даже крикнуть.
*
В избу Мирослава стучались на следующую ночь. Стук был тихий, настойчивый, словно скреблась замерзшая ветка.
— Тятенька... открой... Озябла я...
Мирослав, дремавший у печи, вздрогнул. Сердце его упало в бездну. Он подошел к двери, не зажигая огня.
— Кто? — его голос был хриплым от бессонницы.
— Я, Радослава... Вернулась... Не принял меня владыка. Сказал, порченая невеста, не надобна я ему...
Мирослав прислонился лбом к холодным косякам двери. Рука его сама потянулась к засову, но разум кричал: «Нет!»
— Уходи, — прошептал он. — Уходи, дитятко. Обрети покой.
— Какой покой? — голос за дверью стал резким, звенящим. — Мне нет покоя, тятя! Он меня осквернил, а вы отдали! Вы все виноваты!
Дверь затряслась от мощных ударов. Не девичьих — мужских.
— Открой, старик! — это был голос Светозара, но голос из могилы, пустой и многоголосый, будто в нем говорили десятки мертвецов. — Мы пришли за своим! За свадебным пиром!
Мирослав отшатнулся. По всему дому, по стенам, пополз иней. Заскреблись когти, завыли ветры. Матрена с криком выбежала из-за перегородки.
— Это она! Это наша девка! Пусти ее!
— Молчи, дура! — рявкнул Мирослав, хватая топор. — Это не наша девка! Это — Невеста Чернобога! Она пришла не одна!
Засов на двери с треском лопнул и рассыпался трухой. Дверь медленно, со скрипом отворилась. На пороге, обнявшись, стояли двое. Радослава в своем обледеневшем сарафане, с синими губами и горящими ледяным огнем глазами. И Светозар. Его епанча была разорвана, на шее зияли черные, обмороженные раны, а глаза были так же пусты и мертвы, как у его спутницы.
— Вот и гости к вам пожаловали, — проскрежетал Светозар. — Без приглашения.
— Мы за милостью твоей, тятя, — сказала Радослава, делая шаг вперед. Ее босые ноги оставляли на полу не следы, а пятна инея. — И за подарками. Владыка наш скоро сам пожалует. С большим мешком. Для всего селения.
Мирослав поднял топор, но понял, что он бесполезен. Он смотрел в глаза своей дочери и видел в них не свою Радославу, а нечто древнее, холодное и безжалостное. Проклятие, которое они на себя навлекли.
— Чур меня... — простонал он, отступая.
— Не отчураешься, отец, — она покачала головой, и с ее волос посыпались кристаллики льда. — Ты сам отдал меня во тьму. Теперь эта тьма пришла за тобой.
Она протянула к нему руку. Изба наполнилась леденящим ветром, воем и скрежетом. Последнее, что увидел Мирослав, — как из распахнутой двери за его женой потянулись черные, костлявые тени.
А снаружи, над спящим селением, луна вдруг погасла, и наступила такая тьма, какая бывает только в самых глубоких, безысходных пещерах. Тишину нарушал лишь сухой, мерный скрип — будто кто-то огромный и невидимый шел по снегу, заглядывая в каждое окошко с пустым холщовым мешком за спиной.