Стоя на балконе своих покоев, валиде Эметуллах султан стояла смотрев вдаль, её плащ чёрного траура аккуратно обрамлял фигуру; на лице читалась усталость, но глаза оставались ясными, как у человека, который принял своё решение. Рядом, в тени, склонив головы стояли — Джафер ага и Афифе калфа, собранные и готовые поддержать волю госпожи. Султан Ахмед подошёл медленно, держа спину прямо, как полагается правителю, но в голосе слышалась тревога.
Эметуллах султан заговорила первой — её слова были спокойны, лишены излишней драмы, но в них слышалось железо материнской решимости:
- Ахмед, я забираю внуков и уезжаю в Эдирне. Там спокойнее. Во дворце стало слишком много теней. Нужно мне уехать и оправиться от смерти Мустафы, также Хатидже поедет со мной.
Султан Ахмед покачав головой, сказал:
- Мои племянники останутся во дворце, валиде. Я не позволю им покинуть дворец.
Она посмотрела на него мягко, но твёрдо:
- После случившегося с Мустафой я желаю побыть с внуками в Эдирне, ничего с ними не случится. Эти мальчики — продолжение династии. Я не смогу простить себе, если они станут очередной мишенью интриг. Эдирне — не бегство, Ахмед; это временное убежище. Я побуду с ними там, пока буря не уляжется. Тем более я не очень верю в то, что мой Мустафа болел.
Султан Ахмед сделал шаг вперёд, в его голосе зазвучало упрямство и уязвлённое достоинство. Он подал знак головой, чтоб Джафер ага и Афифе калфа ушли. Те, поклонившись вышли. Затем, султан Ахмед сказал:
- Ты думаешь, моего брата отравили? Матушка, в кафесе сыро, темно, это подорвало его здоровье. Никто не посмел бы отравить султана Мустафу...
Её губы дрогнули, и в тоне всплыло и то, что было скрыто за решимостью — утомление и материнская боль:
- Я мать прежде всего. И я чувствую, что Мустафу убили, вполне здорового султана вдруг схватила болезнь... Глупость, Ахмед. Предатели есть во дворце. И чтоб не навредили они моим внукам, я их пока заберу с собой в Эдирне. Я не пытаюсь подорвать твою власть, я пытаюсь сохранить будущность твоего трона.
Султан Ахмед стиснул кулаки.
- Хорошо, валиде, раз Вы считаете, что моего брата отравили, я попытаюсь это выяснить.
В его лице промелькали противоречивые чувства — страх потерять власть, смутная благодарность к матери за её прежние жертвы и упрямое неприятие решения, принимаемого без его полного согласия.
Наконец он выдохнул:
- Я позволю забрать моих племянников, но, лишь на время. Отдохните в Эдирне, Хатидже тоже стоит отдохнуть. Возможно я и сам приеду, навещу вас. Берегите шехзаде.
Эметуллах султан облегчённо кивнула, в голосе проскользило тепло и укол сознания ответственности:
- Я буду не просто их хранить — я буду хранить честь рода и силу, насколько это в моей власти. Я вернусь, когда увидим, что опасность отступила. Главное, чтобы дети были живы и невредимы.
Они стояли друг против друга минуту, разделённые не только звёздчатым ковром и тяжёлыми занавесями, но и теми невидимыми линиями власти и любви, которые всегда пересекаются в семье правителей. Ахмед, всё ещё борясь с гордостью, уступил молча — не от слабости, а от понимания, что иногда власть измеряется не только держанием трона, но и сохранением будущего, даже если ради этого приходится отпустить то, что дорого.
Отъезд Валиде Эметуллах султан с внуками и дочерью Хатидже султан в Эдирне стал осторожно рассчитанным и торжественно-скорбным событием — одновременно практическим шагом ради безопасности и семейным прощанием с прежней жизнью во дворце.
Подготовка началась задолго до рассвета: в покоях Валиде тихо собирали самые необходимые вещи детей — тёплые платья, любимые игрушки и свитки с наставлениями. Хатидже султан, сама ещё в трауре и под тяжестью горя, занималась устройством мелочей и поддерживала племянников; её присутствие смягчало детям тревогу, и она часто склонялась над ними с шёпотом и лаской, рассказывая истории, чтобы отвлечь. Евнухи и калфы, которым доверяли родовые секреты и безопасность, проверяли кареты, оружие на обозе и провизию на дорогу — всё рассчитывалось так, чтобы поездка прошла быстро и с минимальным публичным вниманием.
Проводы были скромными, но исполненными достоинства: дворцовые врата открылись почти без шума, лишь узкий круг приближённых присутствовал при выезде. Чтобы не провоцировать слухов и не демонстрировать уязвимость, большая часть людей шла в тени — повозки с покрытыми белыми платами, запряжённые лошадьми, которых держали опытные ямщики. Эметуллах оставалась спокойна внешне; в её взгляде сквозило материнское беспокойство и твёрдость решения — она знала, что отправляет внуков туда, где их легче уберечь, и что эта мера временная.
Прибытие в Эдирне не было триумфальным; город принял маленькую кортежную группу, которая быстро и без лишнего шума разместилась во дворце. Эметуллах заботливо устроила внуков в отдельные покои, близкие к своим, чтобы иметь возможность наблюдать и оберегать.
Дни в Эдирне были наполнены размеренным ритмом: утром — прогулки по садам и беседы об образовании внуков, днём — приём посланий и обсуждение вопросов безопасности, вечером — тихие семейные молитвы и воспоминания о прежней жизни.
В султанских покоях за рабочим столом разложены бумаги — отчёты о движениях войск в сторону Австрии, карты. Султан Ахмед сидел, опершись локтями на стол; в его лице читалась усталость и раздражение, но и стальной настрой. Перед ним стоял Ибрагим — худой, с глазами, в которых бурлила амбиция; он держался прямо, но вежливо, зная, что говорит с властью.
Ибрагим заговорил первым, его голос был ровен, но в словах слышалось напряжение:
— Повелитель, я думаю не следовало позволять нашим шехзаде уезжать в Эдирне. Сейчас они — идеальные марионетки для любого, кто захочет раздуть недовольство. Предатели ищут даже тень надежды, и сыновья покойного султана Мустафы — та самая тень.
Султан Ахмед не спешил отвечать; он провёл пальцем по карте, затем спокойно сказал:
— Они вернутся, и порядок будет восстановлен. Не одна ли буря прошлась по Стамбулу? Кто пальцем махнул — тому покажем, где его место. Ибрагим, моя валиде не верит, что мой брат Мустафа умер из-за болезни... И она права, брат Мустафа был здоров, тебе поручаю расследовать это дело.
Ибрагим нахмурился:
— Возможно и так, повелитель. Во дворце есть предатели.
Султан Ахмед поднял на него взгляд — тон у него был тих, но приказной:
— Перечисли вслух, кого ты имеешь в виду.
Ибрагим сделал шаг ближе, опустив голос ещё тише:
- Я никого не имею ввиду еще. Но, расследую это дело. Повелитель, если уж Вы позволили шехзаде отбыть в Эдирне, то позвольте мне во избежание бунта и непредвиденных ситуаций все взять под контроль. Мои люди отправяться в Эдирне и будут охранять шехзаде. Вдобавок — наградить тех командиров янычар, кому вы доверяете, и задать им задачу: видимая сила у ворот, где могут собираться недовольные. Еще нужно заменить некоторых пашей, которые служили покойному султану Мустафе.
Ибрагим улыбнулся тонкой улыбкой, в ней было и личное благоразумие, и политический расчёт:
- Мой повелитель, Вам нужно поменять людей на посту, поставить вместо них преданных Вам людей. А по поводу наших шехзаде, то, лучше будет если они по возвращению в столицу сменят учителей и стражников.
Султан Ахмед оперся назад, улыбка его была сухой:
— Хорошо. Сделай так, назначь им новых воспитателей — тех, кому ты доверяешь. И подготовь доклад мне: список людей, которые уйдут, те, кто останется и те, кто получит награду. На рассвете проведём совет.
Ибрагим кивнул, уже мысленно вычеркивая и ставя новых людей в схемы своих выгод:
— И ещк, повелитель. Любые визиты к шехзаде — только по Вашему указу. И пусть Ваши люди держат под стопой провинциальных пашей. Те, кто ещё может попытаться поднять шум, должны почувствовать, что за ними следят.
Султан на миг уставился на карту и тихо добавил:
— Ибрагим, помни: кто служит султану честно — того берегу. Кто двуличен — пусть знает цену. Власть не только в страхе; она в уверенности, что мы видим и предвосхищаем угрозы.
Ибрагим согнулся слегка поклонился, в его голосе промелькнула самоуверенность:
- Повелитель, Вы не узнаете, как быстро обретётся порядок, если все шаги будут тихими, но решительными. Я возьму на себя организацию — от евнухов до стражников и пашей.
В двери постучали и с позволения падишаха вошла Бану хатун. Ибрагим поклонившись падишаху, вышел оставив султана с его фавориткой. Султан Ахмед улыбнувшись встал и подойдя к Бану хатун, обнял ее:
- Моя любимая Бану.
- Повелитель, я соскучилась.
Султан Ахмед дотронувшись до ее живота, произнес:
- Быстрее б он родился. Я очень счастливый человек, Бану. Ведь у меня есть ты