— Ты что, серьёзно их в Шереметьево не встретила? Они ж из Владивостока летели целый день! — возмутился муж.
Голос Вадима, обычно ровный и низкий, сейчас звенел на высоких, неприятных нотах. Марина даже не обернулась. Она стояла у плиты и механически помешивала в сковороде лук с морковкой для супа. Запах был уже горелый, но она не обращала внимания. Рука с лопаткой двигалась сама по себе, а все мысли метались, пытаясь уцепиться за какую-то спасительную соломинку.
— Марина, я с тобой разговариваю!
Она выключила конфорку. Слишком поздно. Едкий дымок пополз к потолку. Вот и всё. Вот и весь её уютный вечер. Планировала сварить борщ, испечь шарлотку, встретить Вадима с работы вкусным ужином. А теперь в квартире воняло горелым, а муж, только что вошедший, смотрел на неё так, будто она совершила государственное преступление.
— Я забыла, Вадим, — тихо сказала она, не поворачиваясь. — У меня сегодня сдача проекта была, там такой ад творился… Я телефон на беззвучный поставила и всё. Просто вылетело из головы.
— Вылетело? — он почти взвизгнул. — Марин, вылетело?! Мои родители, которым под семьдесят, прилетели через всю страну! Девять часов в самолёте! Они сейчас стоят там, в этом огромном терминале, одни! С чемоданами!
Она наконец повернулась. Вадим стоял посреди их крошечной кухни, всё ещё в пальто, расстёгнутом наспех. Лицо красное, пятнами. Он даже шапку не снял, только сдвинул её на затылок.
— Они звонили? — спросила Марина. Голос сел.
— Звонили! Мне! Десять раз! Сказали, что тебя нет. Спрашивали, может, случилось что. Я им сказал, что ты просто… — он запнулся, подбирая слово, — что ты просто забыла. Представляешь, как им было это слышать?
Представляю. Марина очень хорошо представляла. Свёкор, Пётр Андреевич, скорее всего, молчал, поджав губы. А вот Светлана Ивановна… О, её свекровь умела выражать разочарование одним только вздохом. Этот вздох был громче любой критики. Он означал: «Я так и знала. Я всегда знала, что на неё нельзя положиться. Бедный мой мальчик».
— Они взяли такси? — это было единственное, что имело значение сейчас.
— Взяли! А что им оставалось делать? Ночевать в аэропорту? Сейчас едут. Будут через сорок минут. Такси, говорит, какое-то «бизнес», других не было. Три с половиной тысячи!
Три с половиной тысячи. Это было сказано с таким нажимом, будто речь шла о миллионе. Марина провела рукой по лицу. Голова гудела. Проект, который она сегодня сдавала, высосал из неё все соки. Несколько недель бессонных ночей, правок, нервов. Утром она помнила про родителей. Отлично помнила. Даже будильник поставила на три часа дня, чтобы выехать с запасом. А потом началось. Заказчик нашёл ошибку в макетах. Мелкую, но принципиальную. И всё посыпалось. Звонки, правки, согласования, снова правки. Она очнулась в семь вечера с единственной мыслью — домой. Просто добраться до дома.
— Вадим, я правда…
— Молчи, — оборвал он её. — Просто молчи. Иди хоть в комнате приберись, пока они не приехали. А то стыдоба.
Он с силой стянул с себя пальто, бросил его на стул в коридоре. Шапка полетела следом. Марина смотрела на этот комок дорогой ткани и чувствовала, как внутри всё каменеет. Не обида. Хуже. Какое-то глухое, тупое безразличие. Она не чувствовала себя виноватой. Только уставшей. Бесконечно уставшей.
Она пошла в большую комнату. Сын, шестилетний Сашка, увлечённо строил что-то из Лего на ковре. Вокруг него был эпицентр хаоса: детали конструктора, разбросанные книжки, фантики от конфет. Он поднял на неё глаза.
— Мам, а бабушка со дедушкой скоро приедут?
— Скоро, зайчик, — ответила она, начиная быстро собирать игрушки в ящик. — Уже едут.
— Ура! А они мне привезут сушёного кальмара?
— Привезут, наверное. Всё привезут.
Через тридцать минут раздался звонок в домофон. Вадим, уже переодевшийся в домашнее, метнулся к трубке. Марина замерла посреди комнаты с влажной тряпкой в руке. Сердце заколотилось в рёбрах с глухим, тяжёлым стуком. Сейчас начнётся. Не крики. Не скандал. Хуже. Молчаливое осуждение и показательная забота Вадима о «бедных, измученных стариках».
Они вошли. Светлана Ивановна — маленькая, сухонькая, с плотно сжатыми губами. Пётр Андреевич — высокий, сутулый, с усталым и каким-то виноватым видом. За ними Вадим заносил два огромных чемодана.
— Мамочка, папа, ну наконец-то! Проходите, разувайтесь. Устали, наверное, с дороги? — голос Вадима сочился мёдом.
Светлана Ивановна медленно, с достоинством сняла сапоги. Окинула взглядом прихожую. Её глаза задержались на брошенном на стуле пальто мужа, потом скользнули по лицу Марины.
— Здравствуй, Марина, — сказала она ровно. Ни тепла, ни холода. Просто констатация факта.
— Здравствуйте, Светлана Ивановна, Пётр Андреевич. Простите меня, пожалуйста. У меня на работе…
— Ничего, — прервала свекровь. — Мы же не гордые, на такси доехали. Дорого, конечно, нынче из аэропорта добираться. Ну да ладно, раз в год можно себе позволить. Вадик, где у вас тапочки? Ноги гудят.
Весь вечер прошёл как в тумане. Марина суетилась, накрывая на стол тем, что было в холодильнике. Горелую зажарку она выбросила, супа не было. Нарезала колбасу, сыр, открыла банку огурцов. Вадим демонстративно усадил родителей за стол, пододвигал им тарелки, подливал чай. Сашка щебетал без умолку, показывая дедушке свои поделки из пластилина, и это немного разряжало обстановку.
— А мы тебе, Мариночка, икорки привезли, — сказал Пётр Андреевич, доставая из сумки банку. — Настоящей, красной.
— Спасибо, — выдавила Марина.
— Ты бы бутербродики сделала, — тут же вставила Светлана Ивановна. — Вадик икорку на белом хлебе с маслицем любит.
Марина пошла на кухню за хлебом и маслом. Спиной она чувствовала взгляд свекрови. Она резала батон и думала о том, что эта икра сейчас кажется ей насмешкой. Как подачка. «Вот, мы тебе гостинцы, а ты нас даже не встретила».
Когда родители мужа наконец ушли в отведённую им комнату спать, а Сашка уже давно сопел в своей кровати, Вадим вошёл на кухню, где Марина мыла посуду. Он молча встал рядом, взял полотенце и начал вытирать тарелки. Они не разговаривали минут пять. Эта тишина была хуже крика.
— Ты понимаешь, что ты сделала? — наконец сказал он тихо.
— Я понимаю, что я забыла, — ответила она, не прекращая тереть губкой кастрюлю. — Я не нарочно.
— Дело не в «нарочно». Дело в отношении. Это мои родители, Марин. Они не каждый день приезжают. Это было важно. Для меня это было важно. Ты просто показала, насколько тебе наплевать.
— Мне не наплевать! — она с силой поставила кастрюлю в раковину, брызги полетели во все стороны. — У меня был самый важный день на работе за последние полгода! Я одна тащу этот проект, потому что Смирнова в декрет ушла! Я кручусь как белка в колесе, чтобы у нас были деньги на твою эту ипотеку и на Сашкины кружки! А ты… ты хоть раз спросил, как у меня дела? Как я себя чувствую? Нет! Ты пришёл и начал орать, потому что я, видите ли, не оказала должного почёта твоей маме!
— Не переводи стрелки! — повысил он голос. — При чём тут твоя работа? Другие женщины как-то успевают и работать, и за домом следить, и о семье мужа помнить!
— Ах, другие женщины! — выкрикнула она. — Ну так и шёл бы к другим женщинам! Может, Леночка твоя бывшая встретила бы их с караваем и в кокошнике!
Она сама не ожидала от себя этой фразы. Имя его бывшей жены, с которой он прожил пять лет до неё, было под негласным запретом. Вадим замер. Его лицо стало белым.
— Не смей её трогать, — процедил он сквозь зубы. — Ты её мизинца не стоишь.
Это был удар. Неожиданный и очень точный. Прямо в солнечное сплетение. Она почувствовала, как воздух выходит из лёгких резким, болезненным хрипом. Рука, державшая губку, разжалась.
— Что? — переспросила она шёпотом.
— Что слышала, — он бросил полотенце на стол. — Устал я от твоего вечного недовольства. От твоего хаоса. У неё всегда был порядок. И ужин. И уважение к моим родителям.
Он развернулся и вышел из кухни. Хлопнула дверь в комнату. Марина осталась стоять посреди кухни, обтекая. Она смотрела на гору немытой посуды, на брошенное полотенце, на крошки от хлеба на столе. И впервые за десять лет брака она почувствовала себя абсолютно чужой в этом доме.
Следующие несколько дней превратились в тихий ад. Светлана Ивановна взяла хозяйство в свои руки. Она не упрекала Марину, нет. Она просто молча вставала в шесть утра и начинала готовить. К тому времени, как Марина просыпалась, на плите уже стояла кастрюля с кашей, а по квартире плыл аромат свежеиспечённых блинчиков.
— Мариночка, ты спи, спи, — говорила она с ласковой улыбкой. — Ты же устаёшь на работе. А я что, мне несложно. Я привыкла для своих мужчин стараться.
И в этой фразе было столько яда, что у Марины сводило скулы. Вадим сиял. Он с аппетитом уплетал мамины блины, нахваливал её борщи и котлеты. На Марину он почти не смотрел. Они общались только по вопросам, касающимся сына. «Ты Сашку на английский отведёшь?», «Купи ему новые краски».
Марина чувствовала, как её выживают из собственного дома. Она стала приходить с работы позже, задерживалась под любым предлогом. Ей не хотелось возвращаться в эту атмосферу идеальной чистоты, вкусной еды и ледяного молчания. Дом перестал быть её крепостью. Он стал вражеской территорией, где она была оккупантом.
Однажды вечером она вернулась особенно поздно. В квартире было тихо. Видимо, все уже спали. Она прошла на кухню, чтобы выпить воды. На стуле висел пиджак Вадима. Он сегодня ходил на встречу с одноклассниками, вернулся, видимо, не так давно. Марина хотела повесить пиджак в шкаф. Взяла его в руки, и из внутреннего кармана что-то выпало на пол. Небольшая бархатная коробочка.
Она подняла её. Сердце сделало кульбит и замерло. Тёмно-синий бархат, знакомая форма. Такие коробочки не покупают просто так. Пальцы сами собой открыли крышку. Внутри, на белой атласной подушечке, лежали серьги. Изящные, из белого золота, с россыпью крошечных бриллиантов. Невероятно красивые. И очень дорогие. Она знала, что такие стоят как две её зарплаты.
Это точно не ей. Их годовщина свадьбы была полгода назад. Её день рождения — зимой. Новый год ещё не скоро. Да и Вадим никогда не дарил ей таких дорогих подарков. Цветы на восьмое марта, сертификат в книжный на день рождения — вот его уровень. А это… это было что-то особенное. Подарок для очень особенного человека.
Она закрыла коробочку и сунула её обратно в карман пиджака. Руки её не слушались. В голове билась одна-единственная мысль, горячая и острая, как игла. Для кого?
Следующий день она прожила как в бреду. На работе ничего не могла делать. Смотрела в монитор, а видела эту бархатную коробочку. Она пыталась себя успокоить. Может, это подарок для его сестры? У неё скоро юбилей. Или, может, он с коллегами скидывался начальнице на подарок? Но здравый смысл подсказывал: нет. Такие вещи не дарят сёстрам и начальницам. Такие вещи дарят любимым женщинам.
Вечером, когда она пришла домой, Вадим был необычайно весел. Он смеялся, разговаривая с отцом, даже попытался обнять Марину, когда она вошла.
— Устала? — спросил он, и в его голосе не было ни капли вчерашней злости.
Она молча кивнула.
— А мы тут мамины пельмени едим. Садись с нами.
Она села за стол. Ела механически, не чувствуя вкуса. Светлана Ивановна рассказывала какую-то историю из их молодости. Вадим смеялся. А Марина смотрела на него и видела только одно: ложь. В его весёлости, в его внезапной ласке, во всём его поведении была фальшь. И эта фальшь была связана с той коробочкой в кармане.
Ночью она не могла уснуть. Ворочалась с боку на бок, слушала ровное дыхание Вадима рядом. Он спал сном праведника. А её сжигало изнутри. Кто она? Что это за женщина, которой предназначаются бриллиантовые серьги? Та самая Лена, которая «стоила её мизинца»? Или кто-то новый?
Под утро, когда уже начало светать, она тихо встала. Подошла к шкафу, где висел его вчерашний пиджак. Сердце колотилось где-то в горле. Она снова достала коробочку. Повертела её в руках. А потом её взгляд упал на его сумку для ноутбука, стоявшую у шкафа. Обычно он носил с собой только один телефон, свой личный. Рабочий лежал дома. Но в последнее время он стал брать его с собой. Говорил, что «нужно быть на связи».
И тут её осенило. Она открыла сумку. Ноутбук, зарядка, ежедневник… и он. Второй телефон. Не его личный айфон, который лежал сейчас на тумбочке. И не старый кнопочный рабочий. Это был довольно новый, дорогой смартфон другой марки. Телефон, который она никогда не видела.
Руки похолодели. Дыхание спёрло. Она взяла его. Нажала на кнопку включения. Экран загорелся. Пароля не было. А на заставке…
На заставке была фотография. Вадим. Он стоял, обнимая какую-то смеющуюся блондинку. А на руках у него сидел ребёнок. Маленькая девочка, года два, не больше. С такими же светлыми волосами, как у женщины, и с глазами Вадима. Они стояли на фоне какого-то парка, залитого солнцем. И выглядели как самая счастливая семья на свете.
Марина смотрела на эту фотографию, и мир вокруг неё перестал существовать. Не было больше ни запаха кофе, который варила на кухне свекровь, ни сопения сына в соседней комнате, ни ровного дыхания мужа за спиной. Был только этот светящийся экран. И осознание, чудовищное в своей простоте. Дело было не в забывчивости. Не в ужине. Не в его родителях. Дело было даже не в другой женщине.
У её мужа была другая жизнь. Другая семья.
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей.