Рассказ
Гонку перенесли почти сразу после аварии.
Сначала все шептались у школы, что её вообще отменят, потом объявление на доске: новая дата, новые правила, новый плакат с жирной цифрой «10 000» поверх старого. Цифру выводили красным маркером, как кровью.
Сумма осталась прежней, спонсор тот же — отец Вовки, дядя Андрей. Только теперь все шушукались уже о нём: «Живой, говорят… На костылях, но жить будет».
Жорка читал объявление, как приговор. Внизу мелким почерком было приписано:
«Допускаются мопеды и лёгкие мотоциклы объёмом до 110 куб.см».
— До ста десяти, — переспросил он вслух, будто надежда где-то между цифрами спряталась.
Надежды там не было.
Его «Дельта» с её честными сорока «кубами» выглядела на этом фоне, как первоклассник на спартакиаде взрослых. И ладно бы только цифры — но слухи разлетелись моментально: Колька с соседнего квартала ставит «сто кубов» на свою «Альфу», какой-то городской парень привезёт «аппарат, как у взрослых».
— Они ж меня задавят, — мрачно сказал Жорка уже в сарае, глядя на мопед.
«Дельта» стояла, как ни в чём не бывало, слегка закосив фарой, с новыми, относительно прямыми крыльями и честно отмытым баком. Только он теперь видел в ней не боевую машину, а честного труженика, которого отправляют на ринг против тяжеловесов.
Дядя Гриша ковырялся у верстака, вытирая руки тряпкой, которая уже давно не вытирала, а просто размазывала масло.
— Чего задумался, Георгий Маршал? — буркнул он, заметив, как тот пялится на мопед.
— Гонку видели? — Жорка ткнул пальцем куда-то в сторону школы. — До ста десяти кубов. Там Колька свою «Альфу» форсить будет, ещё… короче, у кого моторы по сто.
— Ну, — протянул дядя Гриша, — и?
— А у меня сорок. — Жорка смял бумажку с объявлением в руке. — Это как я с ними?
Дядя Гриша вздохнул, тронул мопед за руль, будто проверяя пульс.
— Есть два пути, — начал он своим привычным тоном лектора по жизни. — Первый — забить, сказать: «не моё», и кататься дальше по своим делам. Второй — начать мудрить с железом. Ты, как понимаю, про второе пришёл спрашивать?
Жорка кивнул.
— А если… ну… его… форсировать? — слово прозвучало, как заклинание из взрослого мира.
— Форсировать, значит, — дядя Гриша даже хмыкнул. — Слышал, где-то умное слово, теперь примеряешь.
Он поставил тряпку, сел на ящик напротив «Дельты».
— Ладно. Теоретический курс. Можно выжать из сорока «кубов» чуть больше. Поршень побольше, каналы подчистить, карбюратор другой, выпуск пошумнее. Будет не сорок, а, допустим, сорок пять. Ну, сорок восемь. От силы. — Он показал пальцами крошечный зазор. — На фоне ста кубов это как плюнуть против ветра.
Жорка мрачно сглотнул.
— То есть вообще вариантов нет?
— Варианты есть всегда, — дядя Гриша кивнул в дальний угол сарая. — Там, где «Минск» стоит, без колёс, как памятник нерешительности.
Жорка обернулся. Он этот мотоцикл видел сто раз: с облезлым баком, ржавой рамой и задницей без колёс, он выглядел так, будто сам давно отказался от гонок и жизни вообще.
— Он же… — Жорка попытался подобрать слово помягче, — мёртвый.
— Рама — да, — согласился дядя Гриша. — Документы, кстати, где-то были, но это уже другой разговор. А вот мотор… мотор ещё поживёт, если с ним поработать. Там не сорок, там — сто двадцать пять по паспорту. Даже если его нормально перебрать и чуть задушить под твой мопед, будет честные сто.
У Жорки даже в ушах зазвенело от цифр. Сто. Целых сто.
— Ты хочешь… — он не поверил сам себе, — от «Минска» мотор на «Дельту»?
— Технически — можно, — дядя Гриша уже говорил серьёзно. — Придётся повозиться: крепления переделать, цепь, звёзды подобрать, электрику поменять. Тормоза тоже подумать, а то поедет она у тебя, а тормозить — только молитвой.
Перед глазами у Жорки вспыхнула картинка: его «Дельта» с огромным минским мотором, рёв, старт, он вырывается вперёд…
— Давайте сделаем, — выдохнул он.
Дядя Гриша сразу поднял палец.
— Стоп. «Сделаем» — слово хорошее, но есть такие скучные штуки, как «запчасти», «деньги» и «время».
Он поднялся, подошёл к «Минску», пнул боковину ботинком.
— Мотор этот я не заводил лет десять. Капиталка ему нужна, как мне отпуск. Поршневая — под замену, кольца, сальники, возможно, коленвал повело. Карбюратор там старый, лучше сразу другой. Это всё стоит денег, и немалых. Плюс токаря, плюс, может, сварку заказывать.
Он посмотрел на Жорку пристально:
— У тебя сколько в заначке?
Жорка покраснел.
— Семьсот… ну, там ещё монетами. Я хотел бензин…
— Семьсот, — повторил дядя Гриша. — На семьсот мы можем купить тебе перчатки и мороженое.
Он помолчал, почесал затылок.
— Я кое-что могу достать по знакомству, кое-что — сам выточу. Но даже по-братски это всё равно вылезет… — он прикинул в уме, — ну, минимум в несколько тысяч. И это если очень повезёт.
— А если… потом отдать? — попытался Жорка.
— Ты серьёзный парень, Георгий, — дядя Гриша вдруг стал совсем собранным. — И я тебя за это уважаю. Поэтому скажу прямо: в долги за железку я тебя не потащу. Твой отец меня бы не понял.
Упоминание отца ударило неожиданно больно.
— То есть… никак?
— Никак быстро, — поправил дядя Гриша. — Если бы гонку назначили через год — мы бы с тобой собрали монстра. Потихоньку, с зарплаты, с подработки, по детальке. А так — у нас, считай, пара недель. За это время я даже мотор не разберу как следует.
Тишина в сарае стала густой. В углу тикали, пересыпаясь, какие-то железные мелочи.
Жорка сел на табурет, посмотрел на свою «Дельту». Она честно служила, возила его и в аптеку, и к реке, и туда, где ему раньше казалось, что вообще нет дороги. Она не была виновата, что родилась сорокакубовой.
— Тогда, — сказал он наконец, — я в гонке не поеду.
— Это твой выбор, — кивнул дядя Гриша. — И, между прочим, вполне разумный. Проигрывать заведомо — занятие для мазохистов.
— Просто… — Жорка сжал кулаки. — Не хочу позориться. Там все будут: и школа, и твои… и Вовка… И потом будут ещё месяц шипеть: «Маршал на своей табуретке приехал последним».
— Люди всё равно что-нибудь найдут, чтобы пошипеть, — философски заметил дядя Гриша. — Но если ты не чувствуешь в себе шансов — не лезь. Гонка — это не только рычание мотора, это ещё и голова.
Решение как будто встало на место, тяжёлое, но ровное. Жорка кивнул.
— Я скажу Вовке.
Вовку он поймал во дворе, между воротами и качелями, где тот привычно кидал мяч о стену и ловил обратно, как будто тренировался отбивать судьбу.
— Ну что, Маршал, — встретил он его, — готовиться будем? Я тут схему трассы достал, можно…
— Я не поеду, — перебил Жорка.
Слова прозвучали слишком резко, будто кто-то хлопнул дверью. Мяч ударился о стену, отскочил, стукнул Вовку в плечо и отлетел в сторону.
— В смысле — не поедешь? — Вовка даже засмеялся. — Ты о чём?
— В прямом. — Жорка ткнул ногой щебень у калитки. — Видел объявление. Там эти… до ста десяти кубов. Я там с сорока что забыл?
— Да всем плевать, сколько у тебя кубов! — вспыхнул Вовка. — Ты видел, как твоя «Дельта» тащит? Ты у моста тогда…
— Тогда я ехал один, — оборвал его Жорка. — Без «Альфы» с соткой, без этого городского… И вообще, мне дядя Гриша объяснил: форсить мой мотор — как зубную щётку в ракету превращать.
— Да мне не нужен твой дядя Гриша! — вскипел Вовка, но тут же сбавил тон, вспомнив, кому они с отцом обязаны тем, что вообще живы. — Ну… в смысле, он крут, конечно. Но… ты-то чё? Ты же сам хотел.
Жорка молчал.
— Ты чё, боишься, что проиграешь? — Вовка сузил глаза.
— Я уверен, что проиграю, — честно ответил Жорка. — И не просто проиграю, а приеду где-нибудь последним, пока они уже фоткаются с твоими десятью тысячами. Зачем мне это?
— Чтобы хотя бы попробовать! — Вовка подошёл ближе. — Слушай, ты же не трус. Ты вон в аптеку тогда…
— В аптеку я ехал не на скорость, — Жорка резко шагнул назад. — Короче. Я пас. Я не хочу быть посмешищем.
Слово «позориться» он проглотил, но оно и так витало в воздухе.
Вовка резко отвернулся, поднял мяч, с силой швырнул его в стену. Мяч вернулся с глухим хлопком.
— Сам решай, конечно, — выдохнул он. — Гонка без тебя будет… тупой. Но это же твои дела.
Жорка почувствовал, что если останется ещё на минуту, начнётся какой-нибудь глупый спор, а затем — драка. А они вроде как только-только перестали быть врагами.
— Скажешь там, — буркнул он, кивая в сторону школы, — что Маршал снялся.
И ушёл, чувствуя, как спина зудит от невысказанного.
дядю Андрея выписали через несколько дней.
Он вернулся домой похудевший, с каким-то новым, чужим вниманием к мелочам: к тому, как скрипит калитка, как шуршит гравий под костылями, как пахнет сырой землёй. Дом казался и родным, и чужим одновременно, как старые ботинки, которые давно не носил.
Врачи строго-настрого сказали: нагрузки минимум, больше свежего воздуха. Поэтому дядя Андрей часто оказывался у калитки — опирался на неё плечом, смотрел на улицу и дышал.
Он видел, как мимо иногда проскакивала «Дельта» с Жоркой; видел Вовку, который стал как будто чуть тише; видел дядю Гришу, который неизменно шёл в свой сарай с тем самым особым выражением человека, у которого всегда есть чем заняться.
В этот раз они столкнулись почти нос к носу.
— Здорово, Андрюха, — кивнул дядя Гриша, чуть замедлив шаг.
— Привет, Гриш, — ответил Андрей.
Слов «как ты» и «спасибо» между ними повисло сразу слишком много, поэтому оба сделали вид, что уже всё сказали.
— Чё, ходишь? — нашёлся дядя Гриша.
— Хожу, — дядя Андрей чуть поднял костыли. — Говорят, ещё повезло.
Пауза. Ветер пошевелил жестяную табличку с номером дома.
— Слышь, — дядя Гриша кашлянул, будто откашливая не горло, а воспоминания. — Твой-то пацан в гонку записан?
— Записан, — дядя Андрей усмехнулся уголком рта. — Он уже всю голову мне съел этими гонками.
— А Маршал снялся, — вроде бы невзначай сказал дядя Гриша, глядя куда-то поверх забора.
— В смысле — снялся? — дядя Андрей напрягся.
— В прямом. Приходил ко мне. Говорит, не хочет позориться с сорокакубовой «Дельтой» против соток. Прав, по-своему, пацан. — Дядя Гриша вздохнул. — Я ему объяснил, что форсить его мотор — баловство. Вот был бы у него мотор посерьёзнее…
Он осёкся, прищурился, соображая, не ляпнул ли лишнего.
дядя Андрей провёл ладонью по перекладине калитки. Пальцы зацепились за старую заусенцу.
— Посерьёзнее, говоришь… — протянул он.
— Ну, у меня там «Минск» стоит, — дядя Гриша махнул куда-то в сторону своего сарая. — Точнее, туша от него. Мотор живой, только капиталить надо. Но это работа, время, деньги… У пацана таких денег нет, а я его в долги тянуть не хочу. Так что… — он развёл руками, — маршал без манёвра.
Дядя Андрей молчал. Слова «работа», «время», «деньги» звенели в голове, как гайки в металлической банке.
«Десять тысяч за первое место», — вдруг отчётливо всплыло в памяти. Его собственное предложение, произнесённое когда-то легко, по-богатому, как будто деньги сами вырастут назад. Тогда он просто хотел сделать детям праздник и показать, что в жизни бывает честная награда за старания.
Теперь каждое это «десять тысяч» ощущалось по-другому. Он знал, сколько стоит капельница, сколько — томография, сколько — ещё пара недель в реанимации. Деньги перестали быть просто цифрой на плакате.
Но когда он представил, как Жорка стоит в тени сарая и говорит: «не хочу позориться», что-то внутри нехорошо кольнуло. Перед глазами тут же возникла другая картинка: худой пацан в аптеке, белый, как стены, с дрожащими руками, но едущий вперёд, потому что по-другому нельзя.
— Понятно, — сказал дядя Андрей наконец.
— Ну, ты не переживай, — дядя Гриша явно попытался свернуть разговор. — Гонка-то всё равно будет. Пацанов у вас — тьма. Тот же твой…
— Гриш, — перебил его Андрей.
Дядя Гриша поднял брови.
— Помнишь, как мы в восьмом классе твою «Ригу» собрали? — неожиданно спросил дядя Андрей. — Тоже ведь с кладбища деталей.
— Это ты его больше ломал, чем я собирал, — фыркнул дядя Гриша, но в уголках глаз мелькнуло что-то тёплое.
— Но на гонку-то мы его вывели, — не отставал дядя Андрей. — Хоть он и троил, и дымил, как паровоз.
— И пришли третьими из трёх, — припечатал дядя Гриша.
— Зато пришли, — усмехнулся Андрей.
На секунду между ними повис тот старый, забытый смех, который когда-то легко раздвигал любые обиды. Но секунду спустя оба снова спрятались за привычной взрослой серьёзностью.
— Ладно, — дядя Гриша поправил сумку на плече. — Пойду я. Железо само себя не перекрутит.
— Иди, — кивнул дядя Андрей.
Дядя Гриша уже почти прошёл мимо, когда Андрей вдруг добавил:
— Слушай… Гриш… Если… — слова давались с трудом, словно мышцы ещё не привыкли к таким нагрузкам, — если вдруг… понадобится… ну… на железо… ты скажи.
Дядя Гриша остановился.
— На какое ещё железо? — голос у него стал настороженным.
— На то, которое не любит проигрывать, — дядя Андрей смотрел уже не на него, а куда-то в сторону школьного стадиона, где должны были ставить стартовую линию. — Я спонсор, вроде как. Мне положено вкладываться в… перспективные проекты.
Он сказал это почти шутя, но пальцы крепче сжали перекладину калитки.
— Ты мне не должен, — сухо ответил дядя Гриша.
— Я ему должен, — тихо поправил Андрей.
Их взгляды встретились и на мгновение стали слишком честными. Слишком многолетних обид, недосказанностей и «ты тогда» вывалилось бы наружу, если бы кто-то из них сейчас ляпнул ещё одно неправильное слово.
— Посмотрим, — сказал дядя Гриша и пошёл дальше, тяжело ступая по гравию.
Андрей остался у калитки. Ветер донёс издалека знакомое тарахтенье — где-то там, за домами, «Дельта» везла своего хозяина по делам, не зная ничего ни о кубиках, ни о капитальных ремонтах, ни о чужих обидах. Просто ехала.
— Посмотрим, Жорка, — пробормотал дядя Андрей себе под нос. — Посмотрим.
Он поднял глаза на серое небо, вдохнул глубже, чем позволяли врачи, и впервые за долгое время почувствовал в себе то самое старое, забытое ощущение — когда ещё ничего не решено, но уже очень хочется сделать ход.
Где-то в глубине двора хлопнула дверь, позвали Вовку. Дядя Андрей развернулся и медленно пошёл к дому, костыли стучали в такт шагам, как метроном, отсчитывая время до новой гонки.