Клавдия Петровна никогда не одобряла выбор сына. Лариса, невеста Игоря, была из тех девушек, что словно сошли с глянцевых обложек – безупречно красива, ухожена, с холодноватой вежливостью и глазами, в которых читалась постоянная, невысокая оценка всего окружающего. Для Клавдии Петровны, женщины старой закалки, выросшей в деревне, где ценились «золотые руки» и «добрая душа», Лариса была пустышкой, позеркой, охотницей за московской пропиской и квартирой, которую Игорь с таким трудом выплачивал.
Игорь же, обычно трезвомыслящий и скептичный инженер, потерял голову. Он не видел ни холодности, ни расчетливости. Он видел богиню, снизошедшую до него, смертного, и был готов положить к ее ногам весь свой мир.
Чаши терпения Клавдии Петровны переполнилась, когда Лариса, разглядывая фамильное серебро, пренебрежительно заметила: «Антиквариат, Игорек. Сейчас такое не носят. Сдадим в ломбард, купим что-то стильное». В глазах матери помутнело от ярости. Она поняла – словами сыну не доказать. Нужен был тяжелый аргумент. Удар ниже пояса. И она его нашла.
Через подругу ей порекомендовали некую Марфу Семеновну, женщину с репутацией настоящей провидицы, которая «видит не в бровь, а в глаз». Клавдия Петровна, всегда смеявшаяся над суевериями, на этот раз отбросила скепсис. Отчаяние – плохой советчик.
Марфа Семеновна оказалась не хрупкой старушкой в платочке, а дородной женщиной лет пятидесяти с пронзительными, не по-женски цепкими серыми глазами. Ее квартира пахла травами и воском, а на полках стояли странные склянки с засушенными растениями и камешками.
– Приведи их обоих, – коротко сказала она, выслушав взволнованный рассказ Клавдии Петровны. – Скажи, что я гадаю на судьбу брака. Ничего не объясняй.
Игорь, конечно, возмутился. «Мама, это же средневековье! Какая гадалка?» Но Клавдия Петровна применила все свое материнское влияние, вплоть до намеков на больное сердце. Лариса же, с видом человека, соглашающегося на забавный, но глупый ритуал, пожала плечами: «Ну, развлекайтесь, если хотите. Мне одной будет смешно».
Вечером они сидели в гостиной Клавдии Петровны. На столе, по просьбе Марфы Семеновны, стоял старый самовар, три чашки и блюдце с медным пятаком. Воздух был густым и напряженным. Игорь нервно барабанил пальцами по столу. Лариса смотрела в окно с легкой усмешкой. Клавдия Петровна, бледная, ловила каждый взгляд гадалки.
Марфа Семеновна молчала долго, водя руками над самоваром, словно ощупывая невидимые нити. Потом ее пальцы резко сомкнулись вокруг одной из чашек.
– Лариса, – ее голос прозвучал глухо и властно. – Дай мне свою руку.
Девушка с неохотой протянула изящную, с идеальным маникюром руку. Марфа Семеновна сжала ее так, что у Ларисы вырвался короткий вздох. Она смотрела не на ладонь, а куда-то сквозь нее, ее глаза закатились, оставив лишь белесые щелочки.
– Я вижу воду, – заговорила она, и ее голос изменился, стал более молодым, но оттого еще более жутким. – Много воды. Река. И… маленькая девочка. Белое платьице. Она плачет. Зовет маму.
Лариса резко попыталась одернуть руку, но пальцы гадалки были как тиски. Лицо невесты побелело.
– Молчи, – сипло прошипела Марфа Семеновна. – Я не с тобой говорю. Я с той, что на дне. Она не ушла. Она ждет. Ей было шесть лет. Сестра. Да?
По лицу Ларисы поползла краска ужаса. Ее губы задрожали.
– Я… я не знаю, о чем вы…
– Ты толкнула ее, – голос гадалки стал металлическим, не терпящим возражений. – Из-за куклы. Материной любимой куклы. Она не хотела давать. Ты толкнула, не глядя. А река была глубокая и быстрая. И ты сказала родителям, что она оступилась. И они поверили. Но ты-то знала. Всегда знала. Ее имя… ее имя было Света.
В комнате повисла гробовая тишина. Было слышно, как за окном шумит дождь. Игорь смотрел на Ларису, не веря своим ушам. Лицо его было искажено гримасой отторжения и страха. Клавдия Петровна замерла, схватившись за грудь. Она ждала разоблачения расчетливой невесты, а услышала нечто чудовищное, леденящее душу.
Лариса больше не сопротивлялась. Она сидела, обмякнув, слезы беззвучно текли по ее щекам, смывая безупречный макияж. В ее глазах читалось не отчаяние, а странное, мучительное облегчение, будто сорвался нарыв, который гноился годами.
– Я… я никому… – прошептала она.
– Дальше, – Марфа Семеновна не отпускала ее руку. – Ты несешь это в себе. Как камень. Этот камень – твое сердце. Ты не можешь любить, потому что боишься, что кто-то узнает, какая ты на самом деле. Ты строишь из себя куклу, потому что живая девчонка, которая могла бы любить и чувствовать, осталась на том берегу, с сестрой. Твой брак – это бегство. Пена. Он не спасет тебя. Ничто не спасет, пока ты не посмотришь в глаза той девочке в белом платьице и не попросишь у нее прощения.
Гадалка отпустила руку Ларисы. Та беззвучно рыдала, сгорбившись, маленькая и беззащитная, совсем не та холодная красавица, что вошла сюда полчаса назад.
Все оцепенели. Слова провидицы повисли в воздухе, тяжелые, как свинец. Они были настолько шокирующими, настолько выходящими за рамки любого возможного подвоха или сценария, что не оставляли сомнений в их истинности. Это была не выдумка. Это была боль, вывернутая наизнанку.
Игорь первым нарушил тишину. Он не закричал, не стал обвинять. Он медленно поднялся и, шатаясь, вышел из комнаты. Его плечи были ссутулены, будто на него свалилась неподъемная ноша.
Клавдия Петровна смотрела на плачущую невесту, и ее ненависть куда-то ушла, сменившись леденящим ужасом и… жалостью. Она хотела открыть сыну глаза на мелкую душонку, а показала ему бездну в человеке. Ценой стало его душевное спокойствие.
Марфа Семеновна молча собрала свои вещи. На пороге она обернулась и посмотрела на Клавдию Петровну своим пронзительным взглядом.
– Довольна? Глаза ему открыла. Только смотри, чтобы он теперь вовсе не ослеп.
Она ушла, оставив их в разгромленном молчании.
Свадьбы не было. Игорь не смог. Он не мог смотреть на Ларису, не видя за ее красотой темной воды и маленькой девочки в белом платье. Он ушел в работу, стал молчаливым и замкнутым.
Лариса исчезла. Говорили, что она уехала из города, бросила работу. Возможно, слова гадалки стали для нее тем толчком, который заставил ее отправиться на тот берег, к своей сестре, за прощением, которого не мог дать никто другой.
А Клавдия Петровна осталась одна в тихой квартире. Она добилась своего. Она спасла сына от, как ей казалось, неподходящей женщины. Но цена спасения оказалась непомерной. Она выиграла сражение, но отравленной оказалась победа. И по ночам ей иногда снился тот самый гробовой ступор, в который всех повергли слова провидицы, и детский, леденящий душу плач, доносящийся со дна реки, которую она никогда не видела.