Осенний дождь за окном шуршал монотонно и настойчиво.
Алина стояла у кухонного окна на пятом этаже панельной девятиэтажки — той самой, что была построена ещё в восьмидесятые годы и теперь обросла спутниковыми тарелками, как дерево грибами, — и смотрела вниз, на парковку, где между лужами маневрировали редкие машины.
Было шесть вечера воскресенья.
В квартире пахло яблочным пирогом — тем самым, который она научилась печь ещё в первый год замужества, когда так отчаянно старалась понравиться свекрови и мужу, доказать, что достойна быть женой единственного сына Валентины Ивановны.
Три года прошло с той свадьбы, где они с Дмитрием смеялись так беззаботно на фотографиях, что теперь, глядя на эти снимки на стене, Алина не всегда узнавала себя. Та девушка в белом платье казалась ей какой-то другой, более светлой, неотягощённой грузом невысказанных обид и проглоченных слов.
Квартира, которую они снимали первый год, а потом купили в ипотеку на двоих, стала для Алины одновременно домом и клеткой. Двухкомнатная, с совмещённым санузлом, с кухней в девять квадратных метров, где едва удавалось развернуться, но которую она обустроила с такой любовью, покрасив своими руками кирпичную стену в белый цвет, развесив фотографии, расставив на подоконнике фиалки в самодельных кашпо из жестяных банок, оклеенных джутовой верёвкой.
Мягкий свет торшера в углу гостиной создавал уютную атмосферу, и на столе, накрытом светлой скатертью с вышитыми по краям васильками, стояли две тарелки, два бокала, и в центре дымился свежеиспечённый пирог, золотистый, с румяной корочкой, от которого шёл такой аромат, что даже соседи на лестничной площадке, наверное, чувствовали.
Алина поглядывала на часы — старые механические, доставшиеся от бабушки, висевшие на стене над диваном. Дмитрий звонил часа три назад, сказал, что заедет к матери на минутку после работы, и она, как всегда, кивнула в трубку, хотя знала, что минутка у свекрови растягивается минимум на два часа.
Она налила себе чай в любимую кружку с нарисованной совой, села на подоконник, поджав под себя ноги, и снова уставилась в окно.
Город внизу жил своей жизнью. Напротив, в окнах соседней девятиэтажки мелькали силуэты людей — кто-то готовил ужин, кто-то смотрел телевизор, у кого-то горел только синий свет монитора. Обычный воскресный вечер в обычном спальном районе, где все дома похожи друг на друга, как близнецы, и только цвет подъездных дверей помогает не ошибиться.
Звук ключа в замке заставил Алину вздрогнуть и быстро спрыгнуть с подоконника. Она разгладила домашнее платье — то самое серое, которое Валентина Ивановна когда-то одобрительно назвала скромным и подходящим для дома, хотя самой Алине всегда казалось, что оно делает её похожей на монашку, — и вышла в прихожую с улыбкой, которая застыла на губах, когда увидела, что Дмитрий вошёл не один.
Валентина Ивановна стояла на пороге во всём своём величии, в дорогом бежевом плаще с аккуратной укладкой, от которой пахло дорогим лаком для волос, и смотрела на невестку тем особым взглядом, каким опытный инспектор смотрит на подозреваемого. За десять лет в должности свекрови она научилась держать себя так, словно мир ей чего-то должен, и этот мир покорно платил по счетам — особенно если миром был её единственный сын.
— Алина, здравствуй, дорогая, — произнесла Валентина Ивановна, и в этом обращении, таком ласковом на первый взгляд, слышалась холодная вежливость, которой обмениваются дипломаты враждующих стран на официальных приёмах. — Я тут Диме говорю, давно у вас не была, решила заехать, проверить, как вы тут живёте.
— Проходите, пожалуйста, — ответила Алина, отступая в сторону и ненавидя себя за то, что в собственной квартире чувствует себя так, словно её проверяет жилищная комиссия.
Дмитрий прошёл мимо, не глядя жене в глаза, стянул куртку, и Алина заметила, что он выглядит усталым — но не от работы усталым, а скорее напряжённым, как человек, который знает, что сейчас произойдёт что-то неприятное, но не может этого избежать.
Он работал менеджером в строительной компании, и последние месяцы проекты шли не очень хорошо: начальство давило, зарплату задерживали. Алина видела, как это его выматывает, но каждый раз, когда она пыталась поговорить, Дима отмахивался и уходил к матери, словно там, в той квартире, где он вырос, можно было спрятаться от всех проблем взрослой жизни.
Валентина Ивановна прошла в комнату, оглядывая всё своим оценивающим взглядом, и Алина почувствовала, как внутри вновь мается тревога. Потому что знала: сейчас начнётся то, что начиналось ещё в первый год их брака, и с каждым месяцем становилось только хуже.
— Что-то сыро у вас, — произнесла свекровь, проводя пальцем по подоконнику, хотя Алина вытирала пыль буквально сегодня утром. — И шторы надо бы постирать, видишь, уже не такие белые.
— Дима, ты не заметил?
Дмитрий пожал плечами, сел в кресло и уставился в телефон, явно не желая участвовать в разговоре.
— Я на неделе постирала, — тихо сказала Алина, чувствуя, как щёки начинают гореть. — Просто свет такой, вечером кажется.
— Да ладно тебе, я не к придиркам, — перебила её Валентина Ивановна с улыбкой, от которой становилось только холоднее. — Просто хочу помочь. Ты же молодая, неопытная ещё. Я вот в твоём возрасте уже всё умела, и дом держала, и мужа, царствие ему небесное, и сына растила.
Алина сглотнула комок в горле и прошла на кухню, стараясь дышать ровно.
— Может, чаю? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал приветливо. — Или кофе. Я пирог испекла, яблочный, Дима любит.
— Ой, пирог! — протянула Валентина Ивановна, следуя за невесткой на кухню. — Дай-ка посмотрю... Что-то он какой-то бледноватый. Ты сколько в духовке держала? И сахара, наверное, маловато положила. У Димы отец тоже любил сладкое, я всегда от души сахар сыпала.
Алина стояла у плиты, сжимая ручку чайника так, что побелели костяшки пальцев, и ненавидела себя за то, что не может сказать то, что накипело — не может просто развернуться и сказать этой женщине, чтобы та оставила её в покое, чтобы перестала превращать их дом в филиал следственного комитета, где она, Алина, всегда виновата, всегда недостаточно хороша, всегда не дотягивает до идеала.
Они сели за стол втроём, и Валентина Ивановна начала задавать Дмитрию вопросы, совершенно игнорируя присутствие Алины — словно та была частью мебели, фоном, декорацией в их семейном спектакле.
— Димочка, ты похудел? — сказала свекровь, наклонив голову и рассматривая сына с материнской тревогой, в которой было что-то собственническое. — Лицо осунулось. Ты нормально питаешься? На работе успеваешь обедать?
— Нормально, мам, — ответил Дмитрий, не поднимая глаз от тарелки. — Всё в порядке.
— Да какой порядок? Посмотри на себя.
Валентина Ивановна повернулась к Алине, и в её взгляде было немое обвинение.
— Наверное, некогда готовить. Работа. Школа. Я понимаю, конечно — учительница, дети, уроки, но муж-то должен быть на первом месте. Мужчину надо кормить, чтобы сытый был, довольный.
Алина почувствовала, как внутри что-то переворачивается. Она ведь каждое утро вставала в шесть, чтобы приготовить Дмитрию завтрак, каждый вечер, приходя из школы, уставшая после шести уроков, сразу шла на кухню, чтобы к его приходу был готов ужин — горячий, вкусный, из тех блюд, которые он любил. Она экономила на себе, на косметике, на одежде, чтобы покупать хорошие продукты, потому что Дмитрий, как и его мать, считал, что экономить на еде нельзя.
— Дима всегда накормлен, — произнесла Алина, стараясь говорить спокойно. — Я готовлю каждый день.
— Готовить и уметь готовить разные вещи, дорогая, — Валентина Ивановна отрезала кусочек пирога, попробовала и поморщилась. — Вот видишь, суховат. Надо было сметаны в тесто добавить. Я Диме всегда на сметане делала — он объедался. Правда, сынок?
Дмитрий кивнул, не глядя на жену, и Алина вдруг поняла, что он не заступится, не скажет матери ни слова в её защиту — как не говорил никогда за эти три года, потому что для него было проще согласиться, кивнуть, промолчать, чем вступить в конфликт с женщиной, которая растила его одна после смерти отца и которая считала, что имеет право на всё в его жизни, включая право решать, достаточно ли хороша его жена.
Разговор потёк дальше, и Алина будто смотрела на всё это со стороны, словно сидела не за своим столом, а наблюдала сцену в театре.
Валентина Ивановна и Дмитрий обсуждали его работу, возможность взять кредит на новую машину, ремонт в квартире матери — куда нужно бы поклеить новые обои в спальне. Дмитрий согласно кивал, обещал помочь деньгами, хотя они сами едва сводили концы с концами, потому что ипотека съедала половину их общего дохода.
— А вы о детях задумывались? — вдруг спросила Валентина Ивановна, и в этом вопросе было столько собственнического интереса, что Алина вздрогнула.
— Мне уже пятьдесят восемь, хочется внуков понянчить, пока силы есть.
— Мам, мы говорили уже… — начал Дмитрий, но свекровь перебила:
— Говорили-говорили, а воз и ныне там. Три года замужем, а толку никакого. Может, Алине к врачу сходить надо? Провериться? А то мало ли что…
Алина встала из-за стола так резко, что чашка задребезжала на блюдце.
— Извините, мне нужно… — она не договорила, прошла в спальню и закрыла за собой дверь.
Стояла посреди комнаты, обхватив себя руками, и пыталась дышать ровно, медленно, как учила когда-то школьная медсестра на уроках первой помощи. Сердце колотилось так, словно она пробежала марафон, а в голове звучало только одно:
«Как долго? Как долго она ещё сможет это терпеть?»
Каждый визит свекрови превращался в пытку, в экзамен, который невозможно сдать, потому что планка поднималась всё выше и выше. И что бы Алина ни делала, как бы ни старалась — всегда было недостаточно хорошо, недостаточно правильно, недостаточно достойно для единственного сына Валентины Ивановны.
Через полчаса послышался шум в прихожей, голоса, прощание, хлопок входной двери.
Алина вышла из спальни и увидела Дмитрия, стоящего посреди гостиной со странным выражением лица — смесью вины и раздражения.
— Зачем ты так? — спросил он, и в его голосе не было ни понимания, ни поддержки, только недовольство. — Маме неудобно было. Она же хотела просто поговорить, интересуется нами…
продолжение