Он сидел в кафе на берегу Женевского озера. Вода была неподвижна и холодна, как полированный сланец. Мартин, швейцарский архитектор, чья жизнь была выстроена по чертежам точности и порядка, чувствовал себя сегодня не в своей тарелке. Воздух, казалось, был наполнен не запахом кофе и свежей выпечки, а чем-то чужим, плотным, принесенным восточным ветром.
Он читал газету, но слова не складывались в смысл. Вместо них в голове звучали обрывки чужих разговоров, подслушанных на вокзале: два голоса, говорившие по-русски — один басовитый, властный, другой мягкий, почти певучий. Они спорили о чем-то, чего Мартин не понимал, но сам ритм их речи, эта смесь тембров отчаяния и фанатизма, запала ему в душу. Это была не просто речь. Это была некая идея, одетая в звуки. И эта идея, он чувствовал, бродила по Европе, как неприкаянный призрак.
Он вспомнил, как вчера вечером его немецкий коллега, человек трезвого ума, с жаром говорил о «духовном вакууме Запада» и с странным блеском в глазах цитировал каких-то русских философов, чьи имена Мартин слышал впервые. Бердяев. Ильин. Какие-то тени из прошлого, чьи портреты писались не красками, а кровью и метафизикой.
Мартин отложил газету и посмотрел на воду. Он, строитель мостов и зданий, всегда верил в осязаемое. Стена есть стена. Фундамент есть фундамент. Но эти русские идеи… Они были как туман. Ты пытаешься их схватить, а они просачиваются сквозь пальцы, оставляя лишь чувство холода и случайной влаги. Они были полны противоречий: всечеловеческая тоска о братстве — и имперская сталь в голосе; смиренное принятие страдания — и почти языческая воля к власти; мессианская вера в особый путь — и глубокая, экзистенциальная тоска по дому, которого, кажется, никогда и не было.
Он представил себе эти идеи не как абстракции, а как живых существ. Невысокого роста призрак с бородкой Достоевского, который ходит по парижским бульварам и шепчет каждому прохожему о красоте, которая спасет мир, но в глазах у него боль сумасшедшего дома и расстрельного рва. И другой призрак высокий, в мундире, с лицом, как у медного всадника, который топчет своими копытами брусчатку берлинских площадей, и под его твердым шагом трескается рациональный асфальт Европы.
Что они ищут здесь, в этом упорядоченном мире? Мире, который Мартин помогал строить? Мире банков, точного времени и нейтралитета.
И тут его осенило. Может быть, они ищут не место, а материал. Европа для них огромная, пустая стена, на которую можно спроецировать их собственные, невыразимые муки. Их тоску по абсолюту, которую нельзя утолить ни демократией, ни процентом по вкладам. Их идея — это не политическая программа. Это болезнь души, носящаяся в воздухе, как вирус. И она находит благодатную почву в усталой, пресыщенной европейской душе, которая, изверившись в своих старых богах, готова молиться новым — пусть даже эти новые боги приходят с востока и несут в себе хаос и пламя.
Мартин вздрогнул. По набережной проходила пара. Молодой человек, швейцарец, одетый с безупречной casual-элегантностью, что-то страстно говорил своей спутнице. И Мартин уловил знакомые слова: «соборность», «империя», «духовная вертикаль». Слова, как чужие монеты, звенящие в кармане европейского пиджака.
Он понял, что наблюдает не за вторжением, а за заражением. И самое страшное было то, что нельзя было построить стену против призрака. Нельзя начертить чертеж против тоски. Нельзя быть нейтральным к тому, что происходит не на полях сражений, а в тишине кабинетов, в университетских аудиториях, в интернет-эфирах, в душах людей, разочарованных ясностью и скукой своего совершенного мира.
Он расплатился и вышел. Ветер с озера стал резче. Мартин повернул воротник пальто. Он был архитектором, но сегодня он чувствовал себя каменщиком, который вдруг осознал, что фундамент, на котором он стоит, не из гранита и бетона, а из песка, тумана и чужих, непонятных ему снов. И по этому зыбкому фундаменту медленно, неотвратимо, брели тени с востока — тяжелые, полные странной любви и смертельной обиды, призраки странных идей, которые не дадут Европе спать спокойно.