Светкин день начался отвратительно. Во-первых, за окном висело то самое серое «ничто», которое синоптики упорно называли «переменной облачностью». Во-вторых, мама, уходя на свою «почетную» суточную смену в реанимацию, оставила на холодильнике список дел.
«1. Вымыть пол (тщательно!). 2. Сходить за картошкой. 3. Разобрать антресоль. 4. Подготовиться к пересдаче по химии».
Светка хмыкнула. Пересдача. Как же. Лето шло вторую неделю, а ее, выпускницу, все еще мучили фантомными болями этой учебы. Она скомкала листок и швырнула в ведро.
Ей было семнадцать. Возраст, когда любая несправедливость воспринимается как личная трагедия, а любое ограничение – как акт тирании. Мама, вечно уставшая и правильная, этого не понимала. Она жила по графику «работа-сон-долг», и в этом графике на «пожить» места не оставалось.
Светка потянулась, чувствуя, как хрустит позвоночник. Квартира, тихая и пустая, давила. Завтрак из вчерашней гречки настроения не добавлял. Она бездумно листала ленту соцсети, где ее подружки уже вовсю посигналили миру о своем существовании.
Ленка, ее верная «боевая подруга», выложила сторис из спортзала с подписью: «Делаем булочки!». Светка усмехнулась. Ленкины «булочки» были предметом гордости и весили килограммов двадцать сверх нормы, но она носила их с таким королевским достоинством, что все окрестные фитоняшки молча завидовали ее уверенности.
Олька, их третья компаньонка, запостила уже сотую селфи со своим новым «заей». Олька была из тех, кого называли «божий одуванчик» – тонкая, звонкая, с огромными голубыми глазами, в которых, казалось, отражалось только небо. И влюблялась она перманентно – раз в две недели и «на всю жизнь».
Телефон пиликнул. Сообщение от Ленки: «Светка! Привет! Мать твоя свалила?».
Светка улыбнулась. Ленка всегда была прямой, как рельса.
«Ага. На сутки. Оставила меня умирать над химией».
«Химия – это яд. Слушай, у меня план – огонь! Помнишь, Олькин новый, этот... ну, который на мотоцикле?»
«Который Вадик?»
«Он! Короче, у его предков дача под Вырицей. Пустая! А сам он умотал на какие-то сборы. Олька ключи достала. А там, Светка... там лес! Говорят, грибы косой косить можно. Белые! Поехали? На «тихую охоту». Развеемся!»
Светка закусила губу. Идея была... заманчивой. Но.
«Мама узнает – убьет».
«Не переживай, – тут же прилетело от Ленки, – мы на пару часов. Туда-обратно. Она и не заметит. У тебя ж права есть! А ее «Ласточка» под окном стоит, пылится».
«Ласточка». Мамин старенький «Рено Логан», который она холила и лелеяла. Брать его без спроса было равносильно объявлению войны. Но соблазн был слишком велик. Сбежать из этой душной квартиры, от этой химии, от этой тоски.
«Через час на нашем месте», - отбила Света и почувствовала, как по спине побежал холодок азарта.
***
Через полтора часа они уже мчали по трассе. Ленка, втиснувшаяся на переднее сиденье, включила музыку на полную и орала что-то про «лето-комета». Олька сзади хихикала и строчила Вадику сообщения, не замечая ничего вокруг.
Светка крепко держала руль. Ей было и страшно, и весело. Она – взрослая. Она сама решает. А грибы – это почти как «полезное дело». Маме даже можно будет баночку замариновать. Если, конечно, они что-то найдут.
Дачный поселок оказался типичным «курятником» – разномастные домики, заросшие участки. Дача Вадика была на удивление приличной – крепкий сруб, газон. Они бросили машину за углом, чтобы не привлекать внимания.
– Ну, грибницы, по коням! – скомандовала Ленка, вручая всем по пакету из «Пятерочки». – У меня чуйка, сегодня наберем!
Лес встретил их прохладой и запахом прелой листвы. Он был сказочно красив: высокие сосны, мох, папоротники. Первые полчаса они бродили недалеко от дач, находя лишь мухоморы да поганки.
– Фигня это, – авторитетно заявила Ленка, – всякий «шлак» у дороги растет. Надо глубже идти. Туда, где «не ступала нога человека».
И она, как ледокол, ломанулась сквозь кусты. Светка и Олька нерешительно переглянулись, но пошли следом. Олька то и дело ойкала, цепляясь за ветки, и жаловалась, что у нее пропадает связь.
Они шли уже около часа. Лес становился гуще, темнее. Солнце еле пробивалось сквозь плотные кроны. Под ногами захлюпало.
– Ой, девчонки, – пискнула Олька, – а мы не заблудились? Мне что-то страшно.
– Кончай панику, – отмахнулась Ленка, хотя и в ее голосе пропала былая уверенность. – Сейчас... сейчас я по навигатору...
Она достала телефон. Экран показывал унылую надпись: «Нет сети».
– Приплыли, – констатировала Светка. Сердце неприятно екнуло. Мамин список дел уже не казался таким уж ужасным.
– Тихо! – вдруг сказала Ленка. – Слышите?
Они замерли. Сквозь шум ветра доносился... стук. Глухой, ритмичный. Тук... тук... тук.
– Дятел, – предположила Олька.
– Не-а, – покачала головой Ленка. – На дятла не похоже. Как будто... топором.
Они пошли на звук. Страх смешивался с любопытством и надеждой – если есть человек, он покажет дорогу.
Стук привел их на небольшую поляну. Посередине стоял приземистый, вросший в землю домик, больше похожий на землянку. А рядом... Рядом стоял дед.
Он был как из сказки. Седая борода лопатой, ватник, хотя на дворе лето, и огромные кирзовые сапоги. В руках он держал топор, которым методично обтесывал полено.
Увидев их, он замер. Его глаза, светлые, почти прозрачные, внимательно их изучали.
– Здрасьте, – робко сказала Светка. – Мы... это... заблудились.
Дед молчал. Потом медленно опустил топор.
– Заблудились, говоришь... – пробасил он. Голос был скрипучий, как несмазанная дверь. – А чего ж вас в такую глушь-то занесло, девки? Тут и зверья полно.
– Мы грибы... – начала Ленка, но тут же осеклась под его взглядом.
– Грибы, – усмехнулся дед. – Грибы они место знать должны. А вы, городские, лезете абы куда. Ну, ладно. Помогу вашему горю. Знаю я тут одно место. Там белых – тьма. Только... – он прищурился, – идти надо. Не боитесь?
Девчонки переглянулись. С одной стороны – жутковатый дед. С другой – шанс выйти из леса, да еще и с грибами.
– Не боимся! – бодро рявкнула Ленка. – Мы, дедушка, пуганые. Веди, показывай свои плантации.
Дед кивнул, воткнул топор в пень и пошел вперед.
– Ефимом меня звать, – бросил он через плечо. – А вы ступайте след в след. Тут у меня... тропы свои.
Они шли долго. Дед Ефим двигался на удивление быстро для своего возраста, не задевая ни одной ветки. А они, наоборот, цеплялись за все, что можно. Лес вокруг становился совсем мрачным. Деревья стояли так плотно, что казалось, они сговорились не пропустить ни лучика света.
Олька начала хныкать.
– Дедушка Ефим, а далеко еще? Ноги устали...
– Привыкай, милая, – обернулся тот, и Светке показалось, что в его глазах блеснул недобрый огонек. – В лесу спешить не надо. Лес – он суеты не любит. Вот, пришли почти.
Он вывел их к оврагу, на дне которого чернел то ли вход в погреб, то ли в старый военный бункер. Массивная железная дверь, наполовину скрытая мхом.
– Это что? – с подозрением спросила Ленка.
– Схрон мой, – буднично ответил Ефим. – Тут у меня и припасы. И... грибы ваши. Сушеные. Целый мешок.
Он подошел к двери и начал ковыряться с огромным висячим замком.
– Что-то не так, – прошептала Светка Ленке. – Пошли отсюда.
– Я тоже так думаю, – так же тихо ответила Ленка.
– Дед! – крикнула она. – Спасибо за прогулку, но мы, пожалуй, сами. Вспомнили, куда идти!
Ефим медленно выпрямился. Замок щелкнул.
– Куда ж вы пойдете? – проскрипел он. – Ночь на носу. Волки съедят. А у меня тут... тепло. Уютно.
Он распахнул дверь, и из черного проема пахнуло сыростью и гнилью.
– Не, дедуля, – Ленка сделала шаг назад, выталкивая подруг себе за спину. – Мы в такие «грибницы» не играем. Счастливо оставаться.
Она развернулась и пошла прочь.
– А я сказал, – голос Ефима стал жестким, – останетесь.
Светка увидела, как он с нечеловеческой быстротой подскочил к Ленке и схватил ее за рюкзак.
– Руки убрал, козел старый! – взревела Ленка и развернулась, пытаясь ударить его.
Но дед был не прост. Он увернулся и толкнул ее. Сильно. Ленка, не удержав равновесия на краю оврага, взмахнула руками и с глухим стуком покатилась вниз. Она ударилась головой о камень у самого входа в бункер и затихла.
– Ленка! – закричала Светка.
Олька просто открыла рот и беззвучно заплакала.
– Вот и я говорю, – Ефим утер пот со лба, – не любит лес суеты. Шумная девка... А вы – ничего. Послушные. Пойдете.
Он двинулся на них. Светка попятилась, наткнулась на Ольку. Ужас, липкий и холодный, парализовал ее. Она смотрела на неподвижное тело Ленки, на ее рюкзак с дурацким брелоком-единорогом, и понимала – это конец.
– Не трогай... – прошептала Олька. – Пожалуйста...
– Я и не трону, – осклабился Ефим. – Я вас, козочек, приючу. Давно у меня гостей не было.
Он схватил их за руки своей железной хваткой и поволок в темноту бункера.
Вонь ударила в нос. Затхлость, мышиный помет и что-то еще... что-то сладковатое. Ефим зажег керосиновую лампу. Тусклый свет выхватил из мрака помещение.
Это был настоящий бункер. Нары вдоль стен, грубый стол. А в углу... В углу валялись вещи. Рюкзаки, кроссовки, одежда. И телефоны. Несколько разбитых телефонов.
Сердце у Светки ушло в пятки.
– Вы... вы... маньяк? – выдохнула Олька, и ее голос сорвался на визг.
– Слово-то какое... городское, – хмыкнул Ефим. – Я не маньяк. Я – хранитель. Лес очищаю. От вас, пигалиц. Шумные, пустые... Приходите, гадите, телефонами своими тычете. А лес – он тишину любит.
Он усадил их на нары.
– Сидите тихо. Вечером ужин принесу. У меня похлебка... грибная. Вам понравится.
Он ушел, и тяжелая дверь с лязгом закрылась. Повернулся ключ в замке.
Они остались одни. Олька тут же забилась в угол и затряслась в беззвучной истерике. Светка бросилась к двери. Она дергала, била, кричала, пока не сорвала голос. Бесполезно.
Она села на пол, обхватив колени. Мама. Мама сейчас, наверное, пьет чай в ординаторской. Она еще не знает. Она думает, что ее дочь-лентяйка зубрит химию. А дочь сидит в вонючем подвале у маньяка, а ее лучшая подруга, возможно, мертва.
– Это я... я во всем виновата, – прошептала Светка, и слезы, горячие и злые, покатились по щекам. – Я машину взяла... Я вас сюда притащила...
– Мы... умрем... – проскулила Олька. – Он нас съест. В похлебке...
От этой мысли Светку замутило. Она посмотрела на кучу вещей в углу. Сколько их тут было? Сколько таких же глупых девчонок, пришедших «за грибами»?
Прошло, казалось, вечность. Лампа догорала. Олька затихла – то ли в обмороке, то ли просто обессилела. Светка сидела, тупо глядя в темноту.
И тут... она услышала. Скрежет. Кто-то ковырял замок.
Светка замерла. Ефим? Вернулся? Но звук был... другой. Неуверенный.
Лязг. Скрип. И дверь... приоткрылась.
В щель просунулась голова. Грязная, в крови и листьях.
– Говно не тонет, – прохрипела Ленка и рухнула на пол бункера.
– Ленка! – Светка кинулась к ней. – Живая! Господи!
– Живая, – буркнула Ленка, пытаясь сесть. На лбу у нее зияла страшная ссадина.
– Этот хрен старый меня просто оглушил. Я в овраге очухалась. Слышу – вы тут.
Она с трудом поднялась, держась за стену.
– Та-а-ак. Уютненько. Олька, ты чего разлеглась? А ну, вставай!
Олька не реагировала.
– В шоке, – констатировала Ленка. – Ладно. Поволокли ее, Светка. Быстро!
Они подхватили обмякшее тело Ольки под мышки.
– Чем ты... замок? – спросила Светка.
– Проволокой. У него тут у входа... чего только не валяется. Я... это... в детстве у бабки в деревне... мальчишки научили замки вскрывать. На сараях. Вот, пригодилось.
Они выбрались наружу. Уже смеркалось. Лес наполнился тенями и шорохами.
– Ш... шаги! – прошептала Светка. – Он идет!
Из-за деревьев показался Ефим. В руках у него был... топор. Тот самый, из пенька.
– А я гляжу, гости мои разбежались, – пробасил он. – Непорядок. Думал, по-хорошему... а вы...
– Ну, дед, – Ленка выплюнула кровь, – ты попал.
Она схватила первое, что попалось под руку – ржавую лопату, прислоненную к дереву.
– Ольку держи!
Ефим усмехнулся и пошел на нее.
– Силенок не хватит, толстуха.
– Это мы еще посмотрим! – взревела Ленка и с диким криком кинулась на него.
Это был страшный бой. Лопата против топора. Ленка дралась, как берсерк, вкладывая в каждый удар всю свою ярость и боль. Но дед был силен и ловок. Он уворачивался, отбивал удары, и было видно, что он просто... играет.
– Светка! – крикнула Ленка, поймав удар на черенок лопаты. – Беги! Забери Ольку!
Но Светка не могла. Она стояла, вцепившись в Ольку, и смотрела, как ее подруга... проигрывает. Ефим выбил у нее лопату и занес топор.
И в этот момент... Олька. Тихая, нежная Олька-одуванчик, которая, казалось, была в полном ауте. Она вдруг вырвалась из рук Светки. В ее ладони... Светка не сразу поняла, что это. Маленький, складной ножик-бабочка. Подарок того самого Вадика.
– Не... тронь... – прошипела Олька. И прежде чем Ефим успел среагировать, она метнулась вперед и воткнула этот ножик ему в бок. Раз. И еще раз. И еще. Дед ахнул, схватился за бок. Топор выпал из его рук. Он посмотрел на Ольку с удивлением. Потом медленно, как срубленное дерево, начал оседать.
Он упал. Тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Ленки и тихим всхлипом Ольки, которая все еще сжимала свой окровавленный ножик.
***
Они не помнили, как выбрались из леса. Как дошли до машины. Как Светка, с трясущимися руками, вела «Ласточку» по ночному шоссе, пока Ленка на заднем сиденье пыталась перевязать себе голову Олькиным шарфом, а сама Олька смотрела в окно невидящими глазами.
Они доехали до первого же поста ДПС и вывалились из машины. Дальше все было как в тумане. Полиция, скорая, сирены.
Мама примчалась в отделение посреди ночи, прямо со смены, в своем белом халате. Увидев Светку – грязную, в чужой крови, – она не сказала ни слова. Просто подошла и обняла. Крепко. И Светка, уткнувшись в ее плечо, пахнущее хлоркой и кофе, разревелась – по-настоящему, по-детски.
Следователь, уставший мужик с потухшими глазами, сперва на девчонок смотрел косо, слушал их путаный рассказ про деда-маньяка, бункер и грибы со скепсисом.
Но девушки, особенно Ленка, вцепились в него мертвой хваткой. Они так точно описали место, что на следующий день туда отправили группу с собаками.
И нашли. И овраг, и приземистый, вросший в землю бункер.
Шокирующая правда всплыла быстро. В овраге и вокруг бункера нашли останки еще как минимум пяти человек. Как потом выяснилось, все – девушки, пропавшие в этом районе за последние пятнадцать лет.
Следователи нашли все: топор Ефима, лопату, следы борьбы у входа. Олькин ножик-бабочка с чужой кровью стал главной уликой, подтверждающей их рассказ.
Только одного не нашли. Самого Ефима.
Криминалисты обнаружили обильные следы крови, той же группы, что и на ноже у Ольки. Кровавая дорожка вела от входа в бункер, через овраг, и... растворялась у кромки болота, в самой непролазной чаще. Собаки теряли след. Как человек, получивший несколько ножевых ранений, мог уйти так далеко, было совершенно непонятно. Он просто исчез.
Дело зависло. Жертвы были, а маньяка – не было.
Ленка, оправившись, стала местной знаменитостью. Она давала интервью, невозмутимо рассказывая, как «завалила лешего», и гордо демонстрировала шрам на лбу.
Олька... Олька изменилась. Она бросила Вадика. Перекрасила волосы в черный. И перестала улыбаться. Она ушла в себя, и никто не мог достучаться до ее огромных, теперь уже не голубых, а каких-то ледяных глаз.
Светка сдала свою химию на «тройку». Мама продала «Ласточку». Не потому, что злилась. «Не хочу, чтобы она напоминала», – сказала она.
Иногда по ночам Светке снится тот лес. Снится дед Ефим, который улыбается ей из темноты и говорит: «А похлебка-то... грибная... Вкусная...»
А старожилы в Вырице до сих пор шепчутся, что это был и не человек вовсе. Что полиция зря его ищет. Сам Леший это был, которого Олька, дурочка, ножом пырнула. И теперь он, раненый и злой, отсиживается в своем болоте. И ждет. Ждет новых гостей, что лезут в его дом без спроса.
---
Автор: Алекс Измайлов