— Тебе пора искать новое жильё, — сказал Роман, не поднимая на меня глаз.
Он смотрел на кружку с чаем, будто именно она была виновата в том, что разговор вообще состоялся.
— Я не гоню тебя, — заторопился он, — просто… квартира оформлена на меня. И ипотеку я взял до того, как мы поженились. Понимаешь?
Понимала я прекрасно. Только вот хотел бы он помнить, кто в эту ипотеку ещё вкладывал свою жизнь. Кто работал без выходных, кто тянул на себе быт, кто паковал контейнеры с едой, чтобы не тратиться на обеды.
Он продолжал:
— Ты же сама говорила, что хочешь всё начать сначала. Вот и начнёшь. Найдёшь что-нибудь недорогое, однушку где-нибудь ближе к метро.
— Рома, — я медленно повернула голову к нему, — мы платили эту ипотеку вдвоём. Половина платежей — мои.
Он нахмурился, как будто я сказала что-то неприличное.
— Ты... участвовала. Но в документах, — он поднял палец вверх, — в документах только я.
Так легко. Участвовала. Будто я просто иногда помешивала краску в ведре, пока он строил дом.
— Я никуда не поеду, — сказала я спокойно. — Это и моя квартира тоже.
Он выдохнул, сел напротив и включил тон учителя, разговаривающего с трудным ребёнком.
— Не нужно устраивать сцены. Давай по-взрослому.
По-взрослому…
В его словаре это означало одно: «делай так, как удобно мне».
На следующее утро я увидела это.
На двери висел лист: «График использования квартиры».
С расписанием, в какие часы я имею право пользоваться кухней и ванной. Для себя он оставил больше времени, конечно. Для меня — крохи между 6:40 и 7:05.
Я стояла и смотрела на бумагу, ощущая, как внутри что-то ломается. Он не выгнал меня — он начал меня выталкивать. Мелко, изощрённо, как человек, который не пачкает руки напрямую.
Когда я задержалась в ванной на лишние две минуты, в дверь постучали.
— Твоё время вышло, — сообщил Роман.
Через пару дней появился «график уборки». Он "убирался" так, что после его «недели» квартира выглядела как коммуналка после студенческой вечеринки: грязная посуда, липкие пятна на столе, мусор, который почему-то «сам» мимо ведра падает.
Я мыла. Терла. Скребла.
И с каждым движением понимала: это война.
— Тебе сложно просто убрать за собой? — спросила я.
— Не нравится — съезжай.
Когда я нарушила график и просто пошла готовить себе кофе не в «свои» часы, он включил музыку на максимум. Стены дрожали, соседи стучали трубами.
— Выключи, — кричала я.
— Это моя комната, — ответил он невозмутимо. — Не нравится — съезжай.
Я вызвала полицию.
Участковый посмотрел на наши листы с графиками и сказал:
— Это… уникальный случай. Но либо вы договариваетесь, либо я оформляю на вас обоих протокол.
Роман отвернулся.
Я стояла на кухне и думала: да, он всё делает, чтобы я ушла сама. Но я не уйду.
— Я не собираюсь исчезать, чтобы тебе было удобно жить со своей совестью, — сказала я ему вечером.
Он опустил плечи.
— Тогда давай продадим квартиру. Разделим деньги и разойдёмся.
— Поровну, — сказала я.
— Поровну, — повторил он, будто подписывал капитуляцию.
Когда сделка оформилась, Роман попытался взять больше — мол, внёс первоначальный взнос. Но мой юрист говорил иначе. Закон — тоже.
В итоге он получил ровно половину.
Мы подписали документы, и он ушёл, не попрощавшись.
Мне не нужно было прощание.
Это было освобождение.