Я вышла из подъезда, будто меня изнутри вынули и оставили только оболочку. Ноги не слушались — мягкие, как вата. В голове звенело, будто кто-то бил в колокол прямо у виска. До автобусной остановки — целый квартал. Казалось бы, пустяк. Но теперь для меня это — подвиг. Рак не спрашивает, была ли ты когда-то чемпионкой по бегу. Он просто поглощает всё: силы, надежду, даже память о том, каким ты был.
Когда-то я летала по дорожкам стадиона, рвала пульс в груди, чувствовала адреналин в каждой жилке. Второе и третье места на областных соревнованиях — мои медали до сих пор пылятся где-то в коробке на антресолях. Кто теперь вспомнит легкую Валю с длинными косичками и упрямым взглядом? Никто. Только я сама — да и то всё реже.
А ведь всё начиналось так обыденно. Танцы с подружками, случайная встреча, искренняя улыбка, искры в глазах. Георгий казался мне принцем — спокойным, надежным, с той самой «внутренней опорой», о которой мама шептала мне перед замужеством: «Ищи не богатого, а крепкого душой». Я думала, нашла.
Свекровь встретила меня холодно — не с порога, но с первого взгляда. Ни объятий, ни улыбки. Только оценочный осмотр, как на базаре. Тогда я не придала значения. Кому в девятнадцать лет важны чужие настроения? Да и Гоша был рядом, и этого хватало.
Мы жили в общежитии — тесно, шумно, но счастливо. Потом родился Андрюша. Тихий, спокойный мальчик, который редко плакал и смотрел на мир с удивлением и доверием. Его мать — то есть я — была счастлива. Да, свекровь не предлагала присмотреть за внуком, не звала в гости, но я и не просила. Мне хватало собственной любви и терпения.
Правда, каждый визит к ней был словно прыжок в холодную воду. Гоша менялся. Его лицо застывало, голос становился резким, а взгляд — колючим. Стоило нам выйти за порог, как он снова возвращался ко мне — кроткий, нежный, просящий прощения за то, чего сам не понимал.
Потом предложение перевода. Служебная квартира. Новая должность. Возможность начать всё заново. Мы радовались. Но мать Георгия восприняла это как предательство.
— Одну меня на старости лет бросить решил?! — рыдала она, стоя на пороге.
— Мам, мы в нескольких часах езды. Приезжать будем каждые выходные! — умолял Гоша.
— Сначала — каждую неделю… потом — раз в месяц… потом — забудешь дорогу! Умру, и ты даже не узнаешь!
Я не выдержала.
— Я тоже мать. Если Андрюше будет хорошо в новом городе, я не стану его удерживать.
Её взгляд в тот момент прожёг меня насквозь. Не просто злой — ненавидящий. Так не смотрят даже на врагов. В тот миг я поняла: она готова стереть меня с лица земли, лишь бы вернуть сына в свою орбиту.
При прощании она крикнула вслед:
— Благословения моего не дождётесь! Счастья вам там не будет!
У меня по спине пробежали мурашки. Не от страха — от ощущения, что что-то сработало. Как будто чья-то невидимая рука опустила тень на нашу жизнь.
Первое время на новом месте было трудно. Георгий не вписался в коллектив. Начальство придиралось к каждому чиху.
— Это что за грязь на рабочем месте?! — орал главный инженер с порога.
— Так цех же… пыль везде, — растерянно отвечал Гоша.
— Ты за себя отвечай, не за всех!
Потом появились «друзья». Мастер с усами, Виктор с гаражом и самогоном Иваныча. Сначала Гоша отказывался. Потом сказал:
— Ну ладно, посижу, послушаю. Жена велела «жить полной жизнью».
Он начал возвращаться домой позже. Сначала с запахом. Потом — с туманным взглядом. А потом — с пустыми глазами. Те самые, стеклянные, чужие. Я не узнала в них того, за кого выходила замуж.
Мы ругались. Он клялся, что бросит. Через неделю — снова в тумане. Я молчала. Потому что знала: если скажу хоть слово против его матери, он выберет её. Всегда.
А свекровь, конечно, винила меня:
— Не жилось тебе на одном месте!
Я перестала отвечать. Просто крепко держала язык за зубами и вкладывала всё, что осталось от души, в Андрюшку.
И вот однажды звонок на работе. Начальник Георгия. Я даже не дала ему договорить. По тону поняла: мой муж мёртв. Умер где-то по дороге домой. Пьяный. Один.
Я осталась. Без любви. Без опоры. С сыном и долгами. А потом — диагноз. Рак. На поздней стадии.
Вот и сижу теперь у этой ведьмы. В комнате, пропахшей ладаном и полынью.
— Это что же получается, они безнаказанными останутся? — сжимаю кулаки, хотя силы в них, как в сухой ветке.
Она молчит. Смотрит в угол, где тени гуще. Кивает кому-то невидимому. Потом кладёт свои жёлтые, как пергамент, руки на стол и говорит:
— Наказание их настигнет. Только не в этой жизни.
— Что ж это получается? Мне — в гроб, а им — на Мальдивы? А если заявление написать? Хочу, чтобы их *посадили*.
Старуха высыпает на стол разноцветные бобы из чёрного мешочка.
— Не найдут. Даром время потратишь. А его у тебя почти нет.
— Ну нельзя же так! Наколдуйте что-нибудь! Пусть придут с повинной!
Она трёт лоб, нахмурившись.
— Есть один способ. Но решиться нужно. Не каждый осмелится.
— Я ничего не боюсь, — говорю твёрдо. — Вы же сами сказали: жить мне осталось недолго. Просто скажите — что делать?
Она смотрит мне в глаза. В её взгляде — не старость, не жалость, а сила. Живая, чёрная, как смоль.
— Готова отнять чужую жизнь? — шепчет она, будто боится, что стены подслушают.
— Вы что?! Хотите, чтобы я с кирпичом за углом караулила?!
— Ни в коем случае, — хихикает ведьма, будто я сказала что-то наивное. — Нужно просто переложить твою болезнь.
— Но вы же говорили — тело изношено, ничего не исправить…
— Верно. Но переложить можно. Всё зависит от того, чья душа сильнее.
Я смотрю на её руки. На тонкую кожу, натянутую на кости. Наверное, ей за сто. Может, она ещё помнит, как царь Николай отрекался. А я? Мне сорок пять. Вся жизнь, как рассыпавшееся домино.
— И что будет, если я соглашусь? — спрашиваю, хотя уже знаю ответ.
— Справедливость, — говорит ведьма.
Слово висит в воздухе, как дым от свечи. Тяжёлое. Окончательное.
Я встаю. Иду к двери. Оглядываюсь.
— Когда начнём?
Она улыбается. Не губами — глазами.
— Завтра. С восходом.
И я понимаю: я больше не жертва. Я — суд.
