Тишина в квартире была не пустой, а густой, тяжелой, будто наполненной невысказанными словами. Она висела между ними с самого утра, с того момента, как Марк положил на стол два билета на скоростной поезд. Теперь он стоял посреди гостиной, заложив руки в карманы дорогих брюк, и смотрел на Анну, сидевшую с чашкой остывшего чая у окна. Его взгляд был жестким, выверенным, как деловое предложение, которое не терпит отказа.
— Что значит «я не хочу ехать»? — его голос прозвучал слишком громко, разрывая тишину, как нож. — Мои родители ждут нас обоих! Тебе нужно всего лишь продемонстрировать своё уважение.
Он произнес это слово — «продемонстрировать» — с таким откровенным вызовом, что Анну передернуло. Будто речь шла не о живых людях, а о ритуале, который необходимо соблюсти для галочки. Она медленно поставила чашку на подоконник. Фарфор издал тихий, но отчетливый звон.
— Я не поеду, Марк, — повторила она, глядя не на него, а на серый двор за стеклом. — У меня свои планы.
— Какие ещё планы? — он сделал шаг вперед, и его тень легла на нее. — Ты же свободна. Твой проект сдали. Что у тебя может быть важнее восьмидесятилетия моего отца? Или твоего уважения к моей семье недостаточно?
В его голосе зазвучали знакомые, заезженные нотки — упрек, переходящий в презрение. Он всегда так говорил, когда хотел прижать ее к стене, напомнить о ее «долге». Долге жены. Долге невестки.Анна резко повернулась к нему. В глазах, обычно спокойных, вспыхнул зеленый огонь.
— Может, хватит уже играть в идеальную семью? — выдохнула она. Фраза сорвалась с губ тихо, но прозвучала громче любого крика.
Марк замер. Его лицо, такое уверенное секунду назад, побледнело и как-то сразу осунулось. Он отступил на шаг, будто от физического толчка. В его взгляде мелькнуло что-то неуловимое — не столько злость, сколько растерянность и... страх? Но это длилось лишь мгновение. Почти сразу его черты снова застыли в маске холодного недоверия.
— Так вот как, — произнес он глухо, почти шепотом. — Мама была права насчет тебя.
Он не стал ничего больше говорить. Развернулся и вышел из гостиной, тяжело ступая по паркету. Через секунду Анна услышала, как с силой захлопнулась входная дверь. Дребезжали стекла в витрине шкафа.Она осталась сидеть одна, вновь глядя в окно. По ее лицу, горящему от стыда и ярости, медленно скатилась первая слеза. Но она тут же смахнула ее тыльной стороной ладони, словно отгоняя назойливую муху. Это были не слезы обиды. Это было горькое, едкое чувство, которое годами копилось внутри и наконец нашло выход. И в этой тишине, оставшейся после него, ее слова висели в воздухе, как приговор.
---
Глухая тишина, наступившая после хлопка двери, давила на уши. Слова Марка «мама была права насчет тебя» звенели в ней, как натянутая струна. Анна встала, и ноги сами понесли ее по коридору, подальше от этого места, где воздух был отравлен ядом их ссоры. Она вошла в маленькую комнату, что служила ей кабинетом, хранилищем для документов и, по сути, складом всего, что не вписывалось в безупречный интерьер их жизни. Здесь пахло бумажной пылью и застоявшимся воздухом. Она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и зажмурилась, пытаясь прогнать прочь его бледное, искаженное обидой лицо.Перед глазами встал другой образ. Не Марк. А она сама, пять лет назад. Молодая, с смеющимися глазами, стоящая в светлой, залитой северным солнцем мастерской в Петербурге. В руках она держала только что распакованный диплом за лучший дипломный проект — серию эскизов светильников, вдохновленных старинным русским стеклом. Ее хвалили, ее звали в перспективную студию. Ее наставник, Сергей Петрович, пожилой, уважаемый в городе мастер, положил ей на плечо свою тяжелую руку и сказал: «Запомни этот день, Аня. Ты рождена для этого. Не дай этому огню внутри потухнуть».
А потом появился Марк. Яркий, настойчивый, с головокружительными планами. Его перевели в московский офис, это был стремительный взлет.
— Это же прекрасно! — говорил он тогда, обнимая ее. — Мы начинаем новую жизнь. В столице! Твои светильники будут в каждом доме, я в этом уверен. Это всего лишь на пару лет, пока я встану на ноги. Потом ты сможешь делать все, что захочешь. Обещаю.
Она поверила. Поверила его энергии, его уверенности. Поверила, что их двое, а значит, все получится. Она оставила мастерскую, оставила Петербург, оставила свой «огонь». Вместо этого был переезд, обустройство в этой самой квартире, поиск хоть какой-то работы, чтобы не сидеть без дела. А потом — бесконечные отчеты Марка, которые она по вечерам помогала ему править, его усталость, его растущие амбиции. Ее собственные амбиции тихо сжимались, как шагреневая кожа, превращаясь в несбыточную мечту. «Всего лишь на пару лет». Эти «пару лет» растянулись в пять. И вот она стоит в этой тихой комнате, заваленной его папками, и понимает, что свет в конце тоннеля так и не зажегся. Он погас, а она даже не заметила, когда именно. Ее руки сами потянулись к старому шкафу. Она отодвинула тяжелую папку с финансовыми отчетами Марка за прошлый квартал и нащупала в глубине то, что искала. Старый, потрепанный альбом для эскизов в темно-синей обложке. Пальцы дрожали, когда она доставала его. Она села на пол, прислонившись к шкафу, и положила альбом на колени. Первые страницы были заполнены студенческими набросками, смелыми, немного наивными. Она листала дальше. Вот первые серьезные работы. Вот проект, за который она получила тот самый диплом. Линии были уверенными, полными жизни и дерзости. Той самой дерзости, которой в ней самой уже почти не осталось. И вот она нашла его. Не эскиз. Фотографию, вклеенную между страниц. На ней — она. Волосы выбиваются из небрежного пучка, в глазах — смех и упрямый огонь. Она стоит рядом со своим выставочным стендом, на котором гордо красуются ее первые настоящие работы. А рядом с ней — Сергей Петрович. Седовласый, с умными, добрыми глазами, он смотрел на нее с нескрываемой гордостью. Анна перевернула пожелтевший снимок. На обороте, знакомым размашистым почерком, было написано: «Помни, кто ты. Твой наставник, Сергей». Она провела пальцами по этим словам, словно пытаясь вдохнуть в них жизнь, вернуть ту девушку с фотографии. И тихая комната, заставленная чужими успехами, вдруг наполнилась гулким эхом ее собственной, отложенной на полку, жизни.
---
Машина стояла в подземном гараже, как броненосец в темной бухте. Марк сел за руль, захлопнул дверь, но не завел мотор. Он сидел в гробовой тишине, вдавив затылок в подголовник. Слова Анны жгли изнутри, будто раскаленные угли. «Играть в идеальную семью». А разве это не он все эти годы выстраивал эту идеальную картинку? Работал до седьмого пота, обеспечивал, создавал надежный тыл. И что в ответ? Презрительная фраза, высказанная с ледяным равнодушием. И сквозь этот гнев пробивался другой, более старый и привычный голос. Голос матери. «Она не из нашей породы, Марк. Ты посмотри на ее манеры. Художница. Мечтательница. В жизни не держала в руках ничего тяжелее карандаша. Ты ей не пара, сынок. Она тебя не оценит». Он всегда отмахивался от этих слов, считая их старческой предвзятостью. А сейчас они отозвались в нем с такой зловещей силой, что ему стало физически дурно. Он с силой ткнул пальцем в экран телефона, выбирая номер. Гудки были долгими, и он уже хотел бросить трубку, но вдруг на том конце послышался хриплый, но бодрый голос.
— Маркуша? Я уже забеспокоилась. Думала, ты забыл про старую мать.
— Мам, привет, — он попытался сделать свой голос ровным, но получилось сдавленно и устало. — Слушай, тут небольшое изменение планов. Анна… она не очень хорошо себя чувствует. Голова раскалывается. Врач сказал, покой нужен. Наверное, придется мне одному приехать.
Молчание на том конце провода было густым и красноречивым. Он буквально чувствовал, как по проводам течет ледяное неодобрение.
— Голова, — наконец произнесла Лидия Петровна, и это одно слово прозвучало как приговор. — Понимаю. У неё всегда что-то болит, когда дело доходит до семьи. Не перетрудилась бы, бедняжка.
— Мама, не надо так, — слабо попытался он возразить.
— Я ничего не говорю, сынок. Я просто констатирую факты. Ты несешься с ней, как с хрустальной вазой, а она… — мать сделала театральную паузу, — а она, похоже, не понимает ценности ни твоих усилий, ни семейных традиций.
Марк сжал телефон так, что треснул пластиковый чехол.
— При чем тут традиции?
— А при том, Марк, что я не молодею. Мне восемьдесят, на носу. И я на днях переписывала завещание.
Он замер, не в силах вымолвить ни слова.
— Я долго думала о бабушкином сервизе, — продолжала она ровным, бесстрастным тоном, будто диктовала текст. — О столовом серебре. О даче. Всё это должно перейти к надежным рукам. К тем, кто продолжит наш род, кто будет чтить память предков. А не к человеку, который в упор не видит разницы между фамильной реликвией и посудой из простого магазина.
Сердце Марка упало куда-то в пятки. Он понял каждый скрытый смысл. «Продолжит род» — намек на то, что у них с Анной нет детей. «Надежные руки» — намек на то, что Анна — ненадежна. Она чужая.
— Мама, это же наша общая с Анной семья, — попытался он найти аргументы, но голос его предательски дрогнул.
— Общая? — Лидия Петровна фыркнула. — Не смеши меня, сынок. Семья — это не штамп в паспорте. Семья — это кровь и ответственность. Приезжай один. Нам нужно серьезно поговорить. О твоем отце. И о том, что он хотел передать именно тебе. Одному.
Последнее слово повисло в воздухе тяжелым металлическим шаром. Марк молчал, не в силах найти ответ. В ушах гудело.
— Ладно, не тяни, — мягче закончила мать. — Я тебя жду. Береги себя.
Щелчок отбоя прозвучал как выстрел. Марк опустил телефон на колени и уставился в темное лобовое стекло, за которым ничего не было видно. Он чувствовал себя как в ловушке. С одной стороны — жена, которая отгораживается от него стеной непонимания. С другой — мать, которая тонко и безжалостно дергала за ниточки его долга и чувства вины. И где-то посередине, раздавленный этим противостоянием, был он сам. И его собственная, никем не замеченная жизнь.
---
Он не поехал в офис. Мысли путались, сбиваясь в комок горькой ваты где-то в горле. Слова матери о завещании, о «надежных руках» и презрительное «Анна не очень хорошо себя чувствует» звенели в ушах навязчивым, невыносимым припевом. Он загнал машину на самое дальнее парковочное место в гараже, выключил зажигание и сидел в полной темноте, пока глаза не начали различать очертания бетонных колонн. Ему нужно было отвлечься. Переключиться. Сделать что-то простое и понятное. В голову пришла единственная мысль — разобрать старый хлам в углу гаража, до которого годами не доходили руки. Может быть, физический труд поможет вытеснить из сознания этот хаос. Он вышел из машины, щелкнул выключателем. Лампа дневного света моргнула и зажглась, отбрасывая резкие тени на запыленные коробки и велосипед, на котором, кажется, не ездили еще при прошлом президенте. В самом углу, под старым багетом, замотанным в пузырчатую пленку, стоял тот самый предмет. Металлический ящик отца, серый, с потертыми уголками и маленьким висячим замочком, который, Марк знал, давно сломан. Он не открывал его лет десять, если не больше. После смерти отца мать велела убрать его с глаз долой, сказав, что там лежат «старые железки, которые только место зря занимают». Марк тогда не стал спорить. Боль от потери была свежа, а ящик казался слишком жалким наследством по сравнению с громким именем и репутацией, которые оставил после себя его отец — человек-скала, опора семьи. Он отодвинул багет и присел на корточки перед ящиком. Пахло пылью и остывшим металлом. Легким движением руки он откинул маленькую дужку замка. Она поддалась с тихим скрипом. Внутри лежало не то, что он ожидал. Никаких инструментов, никаких ценных безделушек. Аккуратная, перевязанная бечевкой пачка писем в пожелтевших конвертах. Несколько потрепанных тетрадей. И старая, черно-белая фотография, на которой молодой отец, совсем юный, с непривычно беззаботной улыбкой, обнимал какую-то незнакомую женщину. Не мать. Сердце Марка екнуло и замерло. Он медленно, будто боясь разбудить кого-то, взял верхний конверт. Почерк на нем был знакомым, размашистым, но более порывистым, чем тот, к которому он привык. Он вытащил сложенный лист.
«Моя дорогая Ирина, — начал он читать, и буквы поплыли перед глазами. — Сегодня опять был тяжелый день. Лида снова устраивала сцену из-за какой-то мелочи. Иногда мне кажется, что я задыхаюсь в этих четырех стенах. Она не понимает меня. Никогда не понимала. Она хочет, чтобы я был таким, как ее отец — расчетливым, практичным, железным. А я… а я мечтаю о простых вещах. Уехать куда-нибудь, начать все заново. Может быть, заняться тем, о чем всегда грезил — писать. Но эта мысль так пугает, что я гоню ее прочь. У нас же сын. Марк. Я не могу».
Марк отложил письмо, словно оно обожгло ему пальцы. Он схватил следующее. И еще. Он листал страницы, написанные чернилами, которые местами расплылись, будто от капель дождя. Или слез. Он читал о тоске, о несбывшихся мечтах, о страшном одиночестве человека, которого все вокруг считали опорой и силой. Он читал о любви к другой женщине — тихой, понимающей, той самой Ирине, которая, как выяснилось, жила в соседнем городе все детство Марка. И в каждом письме был он, маленький Марк. «Мальчик растет. Он такой серьезный. Лида уже строит ему планы — финансы, карьера. А мне хочется, чтобы он просто был счастлив. Чтобы у него хватило смелости быть счастливым, в отличие от меня». В последнем письме, датированном за месяц до скоропостижной смерти отца от инфаркта, были строчки, которые заставили Марка вздрогнуть и откинуться назад, ударившись головой о холодную стену:
«Сегодня Лида снова говорила о наследстве. О сервизе, о даче, о том, что все это должно перейти Марку, чтобы он «продолжил дело». А я смотрю на эти вещи и вижу не семейные ценности, а цепи. Тюрьму, которую мы сами себе построили. Настоящее наследство — не вещи. Настоящее наследство — это право на свою жизнь. Я молюсь, чтобы у Марка хватило духу это право взять. Потому что я… я так и не смог».
Марк сидел на холодном бетонном полу гаража, раскинув руки, в которых зажаты были хрупкие свидетельства крушения мифа. Скала, на которой он выстроил всю свою жизнь, оказалась хрупким песчаным замком. Оплот семьи и традиций годами мечтал сбежать и тихо ненавидел все, что ему приходилось оберегать. А его мать, хранительница очага, оказалась тюремщиком. Он закрыл глаза. В ушах стоял оглушительный гул. Все, во что он верил, все, за что он так отчаянно цеплялся, рассыпалось в пыль. И сквозь этот гул пробивалась лишь одна, ясная и страшная мысль: он повторяет путь отца. День за днем, шаг за шагом.
---
Анна не знала, сколько времени просидела на полу, прижавшись к шкафу. Альбом лежал на коленях раскрытый на той самой фотографии. Строки на обороте жгли ее сознание. «Помни, кто ты». А кем она была? Удобной женой? Исполнительной помощницей? Тенью мужа, которая должна «демонстрировать уважение» по первому требованиюСлова Марка, его холодное «мама была права», звенели в ушах, смешиваясь с воспоминаниями о восторженных отзывах на ее дипломную работу. Одна реальность насмехалась над другой. Тот огонь, что когда-то горел в ее глазах на той фотографии, теперь казался костром, разожженным в чужом и давно покинутом лагере. Отчаяние поднималось по горлу горьким комом. Ей нужно было услышать голос со стороны. Голос из той, настоящей жизни. Не думая о последствиях, не думая о времени, она потянулась к телефону, валявшемуся рядом на ковре. Пальцы сами нашли в списке контактов имя, которое не стирала все эти годы, словно храня как талисман. «Сергей Петрович». Она набрала номер. Сердце колотилось где-то в висках. Каждый гудок отдавался в ней эхом. Вот-вот, он не возьмет трубку, столько лет прошло…
— Алло? — раздался в трубке знакомый, немного хриплый голос. Он звучал точно так же, как в памяти.
У Анны перехватило дыхание.
— Сергей Петрович? Это… это Анна. Бывшая студентка, из Петербурга.
Короткая пауза.
— Анечка? Господи, голубушка, какая неожиданность! — в его голосе послышалось искреннее, неподдельное радушие. — Я думал, ты нас совсем забыла, в своей московской жизни.
Эти слова «в своей московской жизни» прозвучали как укор.
— Я… я просто решила позвонить. Вспомнила старое.
— А я как раз на днях о тебе разговаривал, — оживленно сказал Сергей Петрович. — С коллегой из новой галереи на Петровке. Они как раз запускают большой проект, интерьеры общественного пространства. Ищут свежий взгляд, кого-то, кто работает с темой русского искусства в современном прочтении. Я им сразу о тебе рассказал, о твоих светильниках. Они очень заинтересовались. У тебя же уникальный почерк, Аня, его не спутаешь.
Анна сидела, не в силах вымолвить ни слова. Галерея на Петровке. Крупный проект. Ее почерк. Это была не просто работа. Это был билет назад. В себя.
— Сергей Петрович, я… я даже не знаю, что сказать.
— Говори «да», дурочка! — рассмеялся он. — Это твой шанс. Тот самый, который мы когда-то с тобой обсуждали. Помнишь?
«Помнишь?» Да, она помнила. Она помнила все. И этот звонок, и его слова стали тем свежим воздухом, который ворвался в затхлую комнату ее нынешней жизни. По щекам текли слезы, но на этот раз это были слезы облегчения, прорыва. Она улыбалась, глядя в слепое пятно на стене перед собой.
— Я… мне нужно подумать, — выдохнула она, пытаясь собраться с мыслями.
— Конечно, подумай. Но долго не тяни. Дай знать. Я очень за тебя рад.
Она поблагодарила и положила трубку. Руки дрожали, но на душе было странно и непривычно светло. Перед ней лежал выбор. Реальный, осязаемый. Не абстрактные мечты, а конкретное предложение. Шанс. Она подняла голову и замерла. В дверях кабинета стоял Марк. Он был бледен, его одежда была в пыли, а в глазах стояло такое странное, потерянное выражение, что она сразу не поняла — он зол, растерян или ему плохо. Он смотрел на ее заплаканное, но одухотворенное лицо, на телефон в ее дрожащей руке. Тишина в комнате стала густой и звенящей. Он медленно перевел взгляд на раскрытый альбом на ее коленях, на старую фотографию.
— Кому ты звонила? — тихо спросил он. И в его голосе не было привычного гнева или подозрения. В нем слышалась лишь усталая, почти отеческая грусть.
---
Он стоял в дверях, и в его позе не было ни прежней уверенности, ни гнева. Он был какой-то… разобранный. Словно невидимая буря пронеслась через него, оставив после себя лишь опустошение и тишину. Его вопрос повис в воздухе, и Анна, все еще сидя на полу, не увидела в нем упрека. Увидела что-то другое, чего раньше за ним не замечала. Она не стала оправдываться. Не сказала, что это «по работе» или «просто так». Вместо этого она медленно подняла руку с телефоном и просто положила его на пол рядом с альбомом. Жест капитуляции. Или, наоборот, начала честного разговора.Марк не двинулся с места. Он провел рукой по лицу, и она заметила темные пыльные полосы на его щеках. Словно он только что выбирался из-под завала.
— Я звонила своему старому наставнику, Сергею, — тихо сказала Анна. — Из Петербурга. Ему предложили… мне предложили работу. Большой проект в московской галерее.
Она ждала взрыва. Ждала сарказма. Но он лишь кивнул, словно это было именно то, что он ожидал услышать.
— Я тоже кое-что нашел, — его голос был глухим и очень усталым. Он сделал несколько шагов в комнату и опустился на корточки перед ней, так что их глаза оказались на одном уровне. Он смотрел на нее, но видел, кажется, что-то другое. — В гараже. Отцовский ящик.
Он замолчал, подбирая слова. Анна не спускала с него глаз, загипнотизированная этой переменой.
— Там были письма, — продолжил он. — Он писал другой женщине. О том, как несчастлив был с матерью. Как мечтал все бросить и уехать. Как боялся. — Марк сглотнул. — Он называл наш дом тюрьмой. А фамильные ценности… цепями.
Он посмотрел на Анну прямо, и в его глазах стояла такая неизбывная боль, что ей захотелось взять его за руку. Но она не сделала этого. Слишком многое было между ними.
— Я сегодня понял одну вещь, — Марк говорил медленно, с трудом вытаскивая наружу слова, которые, казалось, обжигали ему губы. — Мы с тобой все это время воюем не друг с другом. Мы воюем с их призраками. Я… я пытался быть как он. Нет. Я пытался быть лучше его. Стать тем «железным» мужчиной, которым он, как я думал, должен был быть. Контролировать все. Обеспечивать. Создать идеальную картинку. А ты…
Он перевел дух.
— А ты, наверное, боялась стать как моя мать. Сильной, но несчастной. Или как твоя собственная мать, которая всю жизнь прожила «для других». И мы так старались не повторить их ошибок, что… что построили точную их копию. Только более красивую, с дорогим ремонтом.
Слова падали в тишину комнаты, как камни в глубокий колодец. Анна слушала, и стена обиды, которую она годами возводила внутри себя, дала первую трещину. Она видела его. Не успешного Марка, не сына своей властной матери, а просто человека, который так же, как и она, заблудился.
— Я бросила свою мастерскую, потому что верила тебе, — тихо начала она. Голос срывался, но она продолжила. — Верила, что это ненадолго. Что «потом» я смогу вернуться к своему. А «потом» все откладывалось. И вот уже пять лет я помогаю тебе строить твою карьеру, править твои отчеты, жить твоей жизнью. А моя осталась там, в Петербурге, на этой фотографии. И с каждым днем я все больше злюсь. И на тебя. И на себя.
— Я знаю, — просто сказал Марк. — Я всегда это чувствовал. И думал, что если буду зарабатывать еще больше, давать тебе еще больше, то ты… перестанешь скучать по той жизни. Глупо, да?
— Да, — выдохнула она. — Очень.
Они сидели друг напротив друга на полу, среди папок и пыли, и впервые за долгие годы говорили не о том, кто прав, а кто виноват. Они говорили о страхе. О несбывшихся мечтах. О том, как тихо и незаметно можно предать самого себя, прячась за удобными ролями жены и мужа. Марк посмотрел на раскрытый альбом, на ее старый эскиз.
— Они были прекрасны, твои светильники, — тихо сказал он. — Я помню.
Этой простой фразы ей ждала годами. Не «ты сможешь еще», не «займись чем-нибудь для души», а признание ценности того, что она оставила. Он медленно поднялся на ноги, его суставы с хрустом протестовали. Он протянул ей руку. Не повелительно, а как бы предлагая помощь. Она колебалась секунду, затем взяла ее. Его ладонь была шершавой и теплой.
— Я не поеду к маме, — четко произнес Марк, все еще держа ее руку в своей. — Мы не поедем. У нас есть своя жизнь. Пора бы нам, наконец, это понять.
Он не стал ждать ответа. Разжал ее пальцы, повернулся и вышел из комнаты, оставив ее одну с альбомом, с телефоном и с оглушительной тишиной, в которой отзвучали слова, перевернувшие все с ног на голову.
---
Утро застало их за одним столом. Они не говорили. Звучал лишь стук ложек о фарфор и тихое потрескивание тостера. Они не смотрели друг на друга, но в этой тишине не было вчерашней вражды. Было зыбкое, хрупкое перемирие, как тонкий лед на луже после первой ноябрьской ночи. Анна допивала кофе, когда телефон Марка загромыхал на столе, разрывая тишину. Он взглянул на экран. «Мама». Он посмотрел на Анну. Она встретила его взгляд и медленно, почти незаметно кивнула. Марк глубоко вдохнул, поднес телефон к уху и нажал кнопку громкой связи. Голос Лидии Петровны, металлический и властный, заполнил кухню.
— Маркуша, ты уже выехал? Я тут пирог с вишней испекла, твой любимый. Жду не дождусь.
— Мама, я не приеду, — сказал Марк. Его голос был спокоен, но в нем не было и тени сомнения.
На том конце провода воцарилась мертвая тишина. Анна замерла с чашкой в руке.
— Как это не приедешь? — голос матери стал тише и опаснее. — Ты что, совсем голову потерял? Из-за неё? Из-за этой…
— Мама, — резко, но без крика оборвал ее Марк. — Прекрати. Решение принято. Мы не приедем.
— Мы? — в голосе Лидии Петровны послышалась ядовитая усмешка. — Значит, она тебя все-таки на свою сторону перетянула? Я так и знала. Ну что ж, сынок. Ты делаешь свой выбор. И я сделаю свои выводы. Насчет завещания. Ты понял меня?
Анна видела, как сжались его пальцы на столешнице. Но лицо оставалось невозмутимым.
— Понял, — ответил он. — И мне не нужно твое завещание, мама.
— Что? — это прозвучало как шипение.
— Я сказал, мне не нужно твое завещание. Ни сервиз, ни дача, ни столовое серебро. Ничего из этого. Оставь это себе. Или подари тому, кого сочтешь достойным продолжать наши «семейные традиции».
— Ты не понимаешь, что говоришь! — голос Лидии Петровны дрогнул, в нем впервые послышалась неподдельная, животная паника. — Это фамильные ценности! Это память!
— Память о чем? — тихо спросил Марк. Его взгляд был устремлен в пустоту, будто он видел перед собой не кухню, а тот пыльный гараж. — О несчастливом браке моего отца? О его сломанной жизни? Он писал об этом. В своих письмах. Он называл все это цепями. И я не хочу, чтобы мои дети, если они у меня когда-нибудь будут, нашли такие же письма от меня.
Тишина в трубке стала абсолютной. Казалось, даже дыхание на том конце прекратилось. Он выстрелил своим главным козырем, и попал точно в цель.
— Ты… ты читал… — прошептала она, и голос ее наконец сломался, выдав старую, уставшую женщину.
— Да, — коротко сказал Марк. — Я прочитал. И мое наследство от отца — не вещи. Мое наследство — это его слова. И его надежда, чтобы у меня хватило смелости быть счастливым. Я намерен эту надежду оправдать.
Он не стал ждать ответа. Не стал слушать оправданий или новых упреков.
— Все, мама. Прощай.
Он протянул руку и положил телефон на стол. Звонок отбоя так и не прозвучал — он оборвал связь первым. Впервые в жизни. Он сидел, глядя перед собой, его грудь тяжело вздымалась. Он только что перерубил канат, который держал его у старого, ненадежного берега. И теперь его несло в открытое море. Анна медленно встала. Она подошла к своему альбому, который так и лежал на полке в дверном проеме. Она взяла его, вернулась к столу и положила тяжелую папку с эскизами посередине, между его пустой чашкой и ее почти полной. Она не сказала ни слова. Этот жест значил все: «Вот мое условие. Вот моя цена. Вот с чего мы начинаем». Марк перевел взгляд с альбома на нее. Он смотрел на ее серьезное, выдохшееся лицо, на глаза, в которых больше не было слез, но в которых вновь, как на той старой фотографии, теплилась решимость. Он видел не просто жену. Он видел человека, который, как и он, пытался найти дорогу домой. К самому себе. Он молча кивнул. Один раз. Согласие. Принятие. Обещание. Они не обнялись. Не поцеловались. Они сидели друг напротив друга, разделенные столом, на котором лежало их общее, пока еще хрупкое и неизведанное будущее. Но стеклянный потолок над их головами, давивший все эти годы, наконец-то треснул, пропуская внутрь первый луч настоящего, живого света.