Я чувствовал запах свежескошенной травы, слышал, как скрипят старые яблони под легким ветром, и представлял, как вечером мы с Катей будем сидеть на веранде, укутавшись в пледы, и пить горячий чай. Эту дачу, небольшой, но добротный домик с участком в шесть соток, подарили нам ее родители на свадьбу три года назад. «Чтобы вам было где отдыхать от городской суеты», — сказал тогда ее отец, вручая нам ключи. И я был ему безмерно благодарен. Я полюбил это место сразу, вложил в него всю свою душу: сам сколотил веранду, разбил небольшой огород, посадил цветы. Это было наше гнездо.
Я доделывал отчет на работе, когда зазвонил телефон. На экране высветилось «Любимая». Я улыбнулся.
— Да, Катюш, привет.
— Привет, — её голос звучал немного торопливо и весело. — Слушай, у нас тут на работе небольшой корпоратив, отмечаем удачный проект. Я немного задержусь, хорошо? Не жди меня к ужину.
— Конечно, без проблем. Отдыхай, ты заслужила, — ответил я. — Во сколько тебя забрать?
— Ой, не знаю. Не заморачивайся, я на такси доеду. Тут недалеко, в центре.
Я нахмурился. Странно. Обычно она всегда просит ее забрать, говорит, что не любит ездить с незнакомыми водителями поздно вечером.
— Кать, мне не сложно. Скажешь, когда, и я подъеду. Заодно и заедем в магазин, купим что-нибудь на утро для дачи. Мы же едем завтра с самого утра?
В трубке на несколько секунд повисла тишина. Я даже проверил, не прервался ли звонок.
— Кать? Ты тут?
— Да-да, тут, — спохватилась она. — Прости, отвлеклась. Да, конечно, едем. Но знаешь, что я подумала… Давай в этот раз поедем только вдвоем?
Внутри у меня что-то неприятно екнуло. В прошлые выходные мы как раз ездили вдвоем, а на эти я обещал своей маме и сестре с племянником, что возьму их с собой. Мама обожала Катины розы, а для маленького Витьки побегать босиком по траве было настоящим счастьем.
— Вдвоем? — переспросил я осторожно. — Но я же маме обещал…
— Андрей, ну опять? — в ее голосе появились холодные, звенящие нотки, которые я так не любил. — Дачу мне подарили мои родители для нашего отдыха, для нас с тобой! А не для того, чтобы ты постоянно возил туда всю свою родню. Каждые выходные одно и то же: твоя мама, твоя сестра, племянник… Я хочу тишины и покоя, а не этого балагана. Я устаю за неделю.
Балагана? Моя мама, тихая интеллигентная женщина, которая всегда привозит с собой пироги и старается во всем помочь, и моя сестра с пятилетним сыном — это балаган? Мне стало обидно. Обидно за них и за себя. Я ведь тоже работал, тоже уставал. И эта дача была для меня местом, где собирается семья. Вся семья.
— Катя, они же не навязываются. Мама помогает по огороду, сестра…
— Я не хочу никакой помощи! — перебила она резко. — Я хочу приехать, лечь в гамак и чтобы меня никто не трогал! Чтобы никто не просил: «Катюша, а принеси попить», «Катюша, а где у вас тяпка?». У меня голова кругом от этого всего. Неужели ты не можешь меня понять?
Я вздохнул, потирая переносицу. Спорить было бесполезно. Когда Катя входила в этот тон, ее было уже не переубедить. Легче было уступить.
— Хорошо. Хорошо, я понял, — сказал я устало. — Я позвоню маме, скажу, что у нас другие планы.
— Вот и отлично! — ее голос мгновенно потеплел. — Тогда не забирай меня, я правда сама доберусь. Дома увидимся. Целую!
Она положила трубку, а я еще долго сидел, глядя в погасший экран телефона. Чувство обиды смешивалось с каким-то непонятным беспокойством. Вроде бы обычная ссора, какие бывают во всех семьях. Но что-то в ее словах, в этой внезапной смене настроения, в ее нежелании, чтобы я ее забирал, царапало душу. Я достал телефон, чтобы позвонить маме. Нужно было что-то придумать, как-то объяснить, почему ее любимый сын, который сам же и позвал ее на дачу, внезапно все отменил. И от этого мне было еще паршивее.
Следующие несколько недель прошли в каком-то напряженном тумане. Мы съездили на дачу вдвоем, как и хотела Катя. Она действительно много времени проводила в гамаке с телефоном, почти не выпуская его из рук. Постоянно кому-то писала, улыбаясь экрану. На мои вопросы отвечала односложно: «С девчонками из чата переписываюсь». С какими еще девчонками? У нее всего две близкие подруги, и обе сейчас в отпусках. Но я гнал от себя эти мысли, списывая все на свою мнительность после того разговора. Я старался быть идеальным мужем: приносил ей прохладный лимонад, готовил шашлык, не лез с расспросами. Но вместо расслабления и отдыха я чувствовал только растущее отчуждение. Словно между нами выросла невидимая стена.
Однажды в субботу я решил подремонтировать забор, который немного покосился после зимы. Катя, как обычно, отдыхала на веранде. Я возился с досками, и ко мне подошел наш сосед, Игорь. Мужчина лет сорока, крепкий, немногословный. Он жил один в доме напротив. Мы с ним особо не общались, так, здоровались через забор.
— Помощь нужна? — спросил он, кивнув на мои инструменты.
— Да нет, спасибо, сам справлюсь, — улыбнулся я.
— А я смотрю, Катерина твоя беседку новую захотела, — сказал он как-то вскользь, продолжая смотреть на мою работу.
Я замер с молотком в руке. Какую беседку?
— В смысле? — не понял я.
— Ну, она мне на той неделе говорила, когда приезжала одна, что хорошо бы вот тут, у яблони, беседку поставить. Уютно будет. Даже место показывала.
Мое сердце пропустило удар. Когда приезжала одна? На той неделе? Но ведь на той неделе в среду она сказала мне, что ездила к родителям за город, помочь им с рассадой. Их дом находился в совершенно другой стороне, в часе езды отсюда.
— Одна? В среду, что ли? — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более безразлично.
— Ага, в среду, — кивнул Игорь. — Я как раз крышу на сарае крыл, смотрю — ее машина стоит. Помог ей потом сумки тяжелые из дома вынести. Сказала, урожай какой-то отвозит.
Он говорил это совершенно спокойно, не подозревая, какой ураган поднял в моей душе. Сумки? Урожай? В середине июня? Какой, к черту, урожай?
Я что-то пробормотал в ответ и вернулся к работе, но руки меня не слушались. Мысли путались. Почему она мне соврала? Зачем ей нужно было ехать на дачу одной? И почему она обсуждала строительство беседки с соседом, а не со мной? Я посмотрел на веранду. Катя все так же сидела, уткнувшись в телефон. Она подняла на меня глаза, улыбнулась своей обычной милой улыбкой, и от этой улыбки мне стало холодно. Ложь. Все это было похоже на какую-то грязную, липкую ложь.
Вечером я не выдержал.
— Кать, а ты в прошлую среду ездила к родителям? — спросил я, когда мы мыли посуду.
Она на мгновение замерла, спиной ко мне.
— Да, а что?
— Да нет, ничего. Просто мама твоя звонила, спрашивала, почему мы так давно не заезжали. Сказала, что соскучилась.
Я врал. Ее мама не звонила. Но я должен был увидеть ее реакцию.
Катя медленно повернулась. На ее лице не дрогнул ни один мускул.
— Наверное, мы с ней разминулись. Я ненадолго заезжала, забрала кое-какие вещи и уехала. У них дел много было.
Она смотрела мне прямо в глаза, и в её взгляде была такая железобетонная уверенность, что я на секунду сам усомнился в своих подозрениях. Может, Игорь что-то напутал? Может, это было не в среду? Но я отчетливо помнил, как она в тот вечер рассказывала мне, что пила чай с мамой и они обсуждали новый сериал. Каждая деталь ее вранья теперь всплывала в памяти, обжигая меня.
Я ничего не сказал. Просто кивнул и отвернулся. В ту ночь я почти не спал. Я лежал рядом с ней, чувствовал тепло ее тела, вдыхал знакомый запах ее волос и понимал, что человек, которого, как мне казалось, я знаю лучше всех на свете, на самом деле — абсолютный незнакомец.
Странности продолжали накапливаться, как снежный ком. То я находил в машине почти пустую пачку дорогих сигарет, хотя ни я, ни Катя никогда не курили. Она лишь пожимала плечами: «Наверное, кого-то из коллег подвозила, забыли». То она начала возвращаться с работы очень поздно, ссылаясь на авралы, но при этом от нее пахло не офисной усталостью, а чужим мужским парфюмом. Она говорила, что это новый освежитель в такси. Каждый раз у нее находилось простое, логичное объяснение. И я почти верил. Я отчаянно хотел верить, потому что правда казалась слишком чудовищной.
Конфликты из-за моих родственников становились все ожесточеннее. Она находила тысячу причин, чтобы они не приезжали. То у нее мигрень, то ей нужно поработать в тишине, то она просто хочет «перезагрузиться». Моя семья начала это чувствовать. Мама перестала спрашивать про дачу, а сестра как-то в разговоре обронила: «Кажется, Катя нас не очень жалует. Может, мы ей мешаем?». Мне было стыдно. Стыдно перед ними за жену, стыдно перед собой за то, что я позволяю этому происходить.
Я пытался вызвать ее на откровенный разговор.
— Катя, что с нами происходит? — спросил я однажды вечером. — Мы отдаляемся друг от друга. Ты постоянно раздражена, у тебя какие-то секреты. Эта дача стала яблоком раздора. Может, продадим ее к черту, если она приносит столько проблем?
Она посмотрела на меня так, будто я предложил продать нашу квартиру и уехать жить на вокзал.
— Ты с ума сошел? Продать? Это подарок моих родителей! Я люблю это место! Это ты все портишь своими постоянными подозрениями и желанием превратить наш дом в проходной двор!
Она снова сделала меня виноватым. И я снова отступил. Может, я и правда накручиваю себя? Может, у нее просто сложный период, а я лезу в душу? Я уговаривал себя, что все наладится. Нужно просто подождать.
Развязка наступила внезапно, как это обычно и бывает. В одну из пятниц я, как обычно, сидел на работе. День тянулся бесконечно. Сестра позвонила около четырех часов дня. Голос у нее был встревоженный.
— Андрей, привет. Прости, что отвлекаю. У Витьки сильный приступ аллергии начался, врач сказал, нужен ингалятор срочно, а наш сломался. Я помню, у тебя был запасной, ты его на дачу отвозил на всякий случай. Можешь привезти? Я не могу его одного оставить.
— Конечно, сейчас поеду, — без раздумий ответил я. — Буду через пару часов.
Я тут же набрал Катю.
— Любимая, привет. Тут такое дело, мне нужно срочно на дачу съездить. У Витьки приступ, ингалятор нужен. Я буквально на пятнадцать минут, только забрать его и обратно.
То, что я услышал в ответ, заставило застыть кровь в моих жилах. Это была не просто просьба. Это была паника.
— Нет! — почти закричала она в трубку. — Нет, Андрей, не надо! Не езди туда!
— Почему? — я похолодел. — Катя, что случилось? Племяннику плохо!
— Я… я сама съезжу! Да, я сейчас отпрошусь с работы и поеду! А ты жди меня дома! Только не езди туда, слышишь? Не езди!
Ее голос срывался. Я слышал в нем неподдельный ужас. И в этот момент вся мозаика в моей голове сложилась. Все ее отговорки, ее ложь, ее странное поведение, ее паническое нежелание, чтобы кто-то, особенно я, появлялся на даче без предупреждения.
— Мой телефон садится, — соврал я холодно и отстраненно. — Я поехал.
Я нажал отбой, не слушая ее отчаянных криков в трубке. Я встал из-за стола, взял ключи от машины и вышел из офиса. Я двигался как автомат. В голове была абсолютная, звенящая пустота. Я больше не чувствовал ни обиды, ни злости. Только ледяное спокойствие и понимание, что сейчас моя жизнь изменится навсегда. Я ехал по знакомому шоссе, и пейзажи за окном казались декорациями к фильму о чужой жизни. Вот поворот на нашу деревню. Вот магазинчик, где мы покупали мороженое. Вот тот самый забор, который я чинил.
Я свернул на нашу улицу. Возле калитки не было Катиной машины. На секунду в душе шевельнулась слабая, идиотская надежда: а вдруг я ошибся? Вдруг я все выдумал, и сейчас она позвонит, скажет, что просто испугалась, что я буду гнать по трассе, и поэтому так отреагировала? Но надежда умерла, так и не родившись.
Я достал свой ключ. Повернул его в замке. Дверь была не заперта. Это было странно, Катя всегда все запирала на сто замков. Я вошел в дом. Тишина. Пахло чем-то сладким, приторным – ее духами, и чем-то еще… чужим. Я прошел в гостиную. На столе стояли два бокала и открытая бутылка какого-то сока. Один бокал был со следами губной помады. Второй — пуст.
Сердце колотилось где-то в горле. Я медленно, как во сне, начал подниматься по скрипучей лестнице на второй этаж. Ингалятор лежал в кладовке, рядом со спальней. Дверь в спальню была приоткрыта. Я услышал голоса. Тихий женский смех, который я так любил, и низкий мужской шепот.
Я не знаю, что заставило меня это сделать. Не инстинкт самосохранения, не желание убежать. А какая-то жуткая, извращенная потребность увидеть все своими глазами. Положить конец всем сомнениям. Я толкнул дверь.
Они меня не сразу заметили. Катя лежала на нашей кровати, откинув голову на подушку. На ней был мой подарок — шелковый халат, который я привез ей из командировки. Рядом с ней сидел Игорь. Тот самый сосед Игорь. Он гладил ее по волосам и что-то говорил, улыбаясь. Увидев меня, он не испугался. Его лицо выразило скорее досаду, как будто я был назойливой мухой, которая помешала приятному времяпрепровождению.
А вот Катя… Ее лицо исказилось от ужаса. Она вскочила, пытаясь прикрыться, ее глаза расширились, рот беззвучно открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на берег. В этой гробовой тишине мой собственный голос прозвучал для меня чужим и глухим.
— Я за ингалятором, — сказал я, глядя не на Катю, а куда-то сквозь нее.
Я прошел мимо них, оцепеневших, в кладовку. Мои руки на автомате нащупали на полке картонную коробку. Я взял ее. Развернулся. Прошел обратно мимо спальни. Катя все так же стояла посреди комнаты, завернувшись в халат. Игорь уже встал и с вызовом смотрел на меня. Наверное, ждал драки, криков, скандала.
Но я ничего этого не чувствовал. Внутри была выжженная пустыня. Я остановился в дверях, посмотрел на Катю и тихо, отчетливо произнес, повторяя ее же слова, которые когда-то ранили меня:
— Дачу… мне подарили родители для отдыха...
Я сделал паузу, обвел взглядом комнату, задержался на лице Игоря и закончил:
— А не для этого.
Я развернулся и пошел вниз по лестнице, не оборачиваясь. За спиной раздался сдавленный всхлип Кати, но мне уже было все равно. Я вышел из дома, сел в машину и поехал прочь, увозя с собой маленький ингалятор для племянника и огромную, зияющую дыру в том месте, где раньше было сердце.
Я ехал, сам не зная куда. Телефон разрывался от звонков и сообщений, но я не смотрел на экран. Просто ехал по ночному шоссе, и огни встречных машин сливались в одну сплошную размытую полосу. В какой-то момент я понял, что еду к родителям. Единственное место, где мне сейчас хотелось быть. Я приехал поздно ночью. Мама открыла дверь, увидела мое лицо и все поняла без слов. Она просто обняла меня, и в ее объятиях я впервые за эти несколько часов позволил себе почувствовать всю боль. Я рассказал ей все. Она слушала молча, лишь гладила меня по голове, как в детстве. А потом сказала тихо:
— Знаешь, сынок… Я ведь что-то такое чувствовала. Последний раз, когда мы были у вас, еще весной… Этот Игорь принес Кате букет пионов, прямо из своего сада. Ты был в магазине. Она тогда так засуетилась, сказала, это просто по-соседски, из вежливости. А он смотрел на нее… не как на соседку. Я тогда отогнала эту мысль. Подумала, показалось. Прости, что ничего не сказала.
Ее слова не удивили меня. Они лишь подтвердили то, что я уже и так понял. Эта ложь была долгой, продуманной, и я был в ней всего лишь слепым статистом. Я вернулся в нашу городскую квартиру под утро. Катя была там. Заплаканная, растрепанная. Она бросилась ко мне, пыталась обнять, что-то говорила про ошибку, про то, что все можно исправить. Но я смотрел на нее и не узнавал. Я молча прошел в спальню и начал собирать свои вещи в сумку.
И тут произошел последний, самый страшный поворот. В ящике комода, под стопкой старых документов, я наткнулся на тонкую папку, которую раньше не видел. Я открыл ее. Внутри лежали ксерокопии документов на дачу и… несколько старых фотографий. На одной из них, выцветшей, двадцатилетней давности, стояли совсем юные Катя и Игорь. Они обнимались на фоне какого-то летнего лагеря. Они были парой. В той же папке я нашел черновик брачного договора, который мы так и не подписали. В нем был пункт, который мы никогда не обсуждали: в случае развода дача, как имущество, полученное в дар, остается у нее. А рядом лежал распечатанный план участка с нарисованной от руки той самой беседкой у яблони и припиской: «Дом для нас». И подпись: «Твой И.».
Все встало на свои места. Это не была случайная интрижка. Это был план. Долгий, циничный план. Она знала, что он живет там. Она уговорила родителей купить дачу именно в этом поселке. Все мои труды, все мои вложения в этот дом, вся моя любовь были лишь ступеньками для ее комфортного воссоединения с первой любовью. Моя семья ей мешала не потому, что создавала «балаган». Она мешала, потому что их присутствие рушило ее планы на уединенные встречи.
Я вышел из комнаты и молча протянул ей эту папку. Она увидела фотографии, и ее лицо стало белым как полотно. Она больше не плакала. Она просто опустила голову. Это было полное, безоговорочное признание. Я ничего не сказал. Взял свою сумку и вышел из квартиры, в которой мы прожили пять лет. Я закрыл за собой дверь, оставив за ней всю свою прошлую жизнь.
Прошло больше полугода. Мы развелись быстро и тихо. Она даже не пыталась что-то оспаривать. Дача, как и было задумано, осталась ей. Я ни разу не пожалел об этом. Для меня это место умерло в тот самый день. Иногда я думаю о том, сколько лжи может скрываться за самыми милыми улыбками и правильными словами. Сколько невидимых стен можно выстроить между двумя, казалось бы, близкими людьми. Но эти мысли больше не причиняют мне острой боли. Вместо нее пришло странное, тихое умиротворение. Я избавился от лжи. Это было больно, как хирургическая операция без наркоза. Но рана затянулась, оставив после себя лишь тонкий шрам, который иногда напоминает о том, что не все то золото, что блестит. И что иногда самое большое счастье — это просто уйти, чтобы снова начать дышать полной грудью.