Нас было трое: я, Артем, и двое моих лучших друзей — Сергей за рулем и Ванька на заднем сиденье. Нам было по двадцать, и мир лежал у наших ног, разбитый на клетки: лекции, прогулы, дешевое пиво в сквере у общаги и главная наша свобода — старенькая «девятка» Сергея.
Эта машина была не просто железом. Она была нашим ковчегом, нашей крепостью и символом всей той бравады, что копилась в нас годами. Сергей водил лихо, с вывертом. Он не был лихачом-самоубийцей, нет. Он был гонщиком, чья трасса пролегала по скучным городским улицам. Мы обожали, когда он давил на газ, вжимая нас в сиденья, когда резина визжала в повороте, а встречные огни сливались в золотые полосы. Это был наш способ кричать в лицо миру, что мы живы.
Поездка в тот день родилась спонтанно. У Вани был провален зачет, у Сергея — ссора с девушкой, а у меня — просто тоска в глазах. Решение пришло само собой.
— Поехали кататься, — сказал Сергей, бросая ключи на ладонь. — Куда-нибудь. Просто ехать.
Мы заехали на заправку, купили по бутылке колы, Ванька достал из рюкзака пачку «Явы». Машина пахла бензином, сигаретным дымом и юностью. Из динамиков хрипел «Кино», и мы подпевали Цою, выкрикивая слова в открытые окна.
Сначала мы просто носились по ночному городу, но адреналина стало мало. Обычные улицы казались слишком тесными.
— А поедем на ту дачу? — предложил Ваня. — Где в прошлом году костер жгли?
Сергей только кивнул, и «девятка» рванула в сторону окраины. Мы вынеслись за город, где асфальт сменился на разбитую грунтовку. Фары выхватывали из темноты покосившиеся заборы, спящие огороды и темные массивы дачных поселков.
Именно там, на этой пустынной дороге, все и началось. Сначала Ваня, шутя, крикнул: «Давай, Серега, погоняй! Покажи, на что она способна!» Сергей ухмыльнулся и вжал педаль в пол. Двигатель взревел, скорость зашкалила. Ветер свистел в окнах, срывая с нас слова. Мы смеялись, это был кайф, чистейший и безумный.
Но потом что-то переключилось. Смех стал слишком громким, нервным. Мы неслись по узкой дороге, окаймленной глухими заборами, как по коридору в никуда. Я посмотрел на Сергея — его пальцы побелели, сжимая руль, а на лбу выступил пот, хоть в салоне и было прохладно. Он уже не улыбался. Он был сосредоточен, напряжен. Это была не веселая гонка, а какое-то бегство. От чего? Мы сами не знали.
— Серег, может, притормози? — неуверенно сказал я.
— Ничего страшного, — отрезал он, но в его голосе была сталь. Он словно спорил с кем-то невидимым, доказывал что-то этой дороге, этой ночи.
И тут мы выскочили на прямой участок, который тупиком упирался в тот самый гаражный кооператив. Дорога перед ним делала легкий, почти незаметный изгиб, но под колесами был гравий.
— Осторожно! — крикнул я, но было поздно.
Сергей резко дернул руль, чтобы вписаться. Заднюю ось понесло. Мир за окном превратился в мельтешение теней, крик резины, мои собственные легкие. Последнее, что я увидел, прежде чем закрыть глаза, — кирпичный угол гаража, несущийся прямо на меня.
Удар. Глухой, костный хруст металла. Стекло брызнуло мелкими осколками. Голова гудела, все плыло в красноватом тумане. Я был в сознании, но тело не слушалось, парализованное шоком.
— Ребята?.. — первым просипел Ваня с заднего сиденья.
— Живы... вроде... — ответил Сергей.
Я медленно, с трудом повернул голову. И замер. Моя дверь была смята, как бумажный стаканчик. А в сантиметре от моего виска торчал острый угол кирпичной кладки. Еще один сантиметр, чуть более сильный удар, и мне бы не повезло. Я бы не писал сейчас этих строк.
И тут, сквозь шипение пробитого радиатора, мы услышали шаги. Быстрые, уверенные. К машине подбежали двое мужчин. Один — постарше, в темной рабочей куртке, с суровым, но не злым лицом. Второй — помоложе, в клетчатой рубахе.
— Живы? — коротко и деловито спросил старший. Его голос был странно плоским, без эмоций.
— Да... да, вроде, — выдавил я.
Они переглянулись. Кивнули. Не сказав больше ни слова, они развернулись и быстрым шагом ушли в темноту, в сторону гарей.
Мы сидели в онемении еще секунд тридцать.
— Что за... — начал Сергей и первым открыл свою уцелевшую дверь. — Эй, мужики! Помогите оттащить!
Мы вывалились из машины, наши ноги подкашивались. Но на дороге никого не было. Мы побежали туда, куда они ушли. Ни забора, ни калитки, ни убегающих фигур в просветах между гаражами. Только глухие железные двери под одинаковыми ржавыми замками. Они испарились, словно их и не было.
И тут мы увидели машину. Глубокой вмятины на крыше, той самой, что была в сантиметре от моей головы, не было. Была лишь царапина на бампере.
— Что за... — повторил Сергей, тыча пальцем в лобовое стекло.
Под дворником лежал сложенный вчетверо листок бумаги. Старая, пожелтевшая бумага, похожая на пергамент. Дрожащей рукой я развернул его.
На ней был нарисован странный символ, напоминающий весы, где одна чаша была светлой, а другая — совершенно черной. Под символом аккуратным, безличным почерком было написано:
«Инцидент исчерпан. Долг погашен. Не искушайте судьбу впредь».
...Мы молча сели в машину. Двигатель завелся с первого раза. Мы уехали оттуда, не проронив ни слова. Казалось, история закончилась. Но самое страшное началось потом.
Жизнь будто выцвела. Пиво потеряло вкус, музыка — энергию, а смех стал каким-то обязанным, натужным. Наша дружба, скрепленная адреналином, медленно растаяла. Мы перестали общаться. Но хуже всего было другое — исчезло чувство бессмертия. Та самая уверенность двадцатилетних, что с нами ничего не может случиться, испарилась. Мы вдруг осознали хрупкость костей, тонкость кожи, аварию в каждой луже. Мы постарели, не успев повзрослеть.
Спустя пять лет я, движимся навязчивой идеей, пришел в городской архив. После долгих поисков я наткнулся на пыльную папку с делами полувековой давности. И нашел.
Протокол от 12 августа 1958 года.
«Грузовик ГАЗ-51, под управлением водителя Петрова И.Л., в состоянии алкогольного опьянения, на участке дороги у строящегося гаражного кооператива №5 не справился с управлением и врезался в угловую секцию строения. В результате происшествия погибли двое рабочих: Петр Сидоров (42 года) и Аркадий Козлов (38 лет), находившиеся в момент удара внутри и заделывавшие швы кладки. Смерть наступила мгновенно».
К протоколу была приколота старая фотография. Снимок бригады. В первом ряду, улыбаясь, стояли они. Те самые двое. Суровый старший в куртке — Петр. И тот, что помоложе, в клетчатой рубахе — Аркадий.
И тут в мою голову все встало на свои места с леденящей ясностью.
Это место — та развилка, тот угол — было аномалией. Не злым духом, не проклятием, а неким «сбойным местом» в реальности, точкой повышенного риска, где граница между жизнью и смертью истончалась. Оно требовало регулярной «дани». Первую дань оно взяло тогда, в 58-м — две жизни.
Но Петр и Аркадий не упокоились. Они стали вечными Смотрителями этого места. Их «долгом» была не только их собственная смерть, но и поддержание хрупкого баланса. Они должны были следить, чтобы «счет» совпадал. Чтобы энергия смерти, поглощенная этим местом, не искажала реальность вокруг.
Наша авария была попыткой места взять новую дань. Трое молодых, полных жизни парней — это была бы щедрая жертва. Мы были на волосок от смерти. Но Смотрители подбежали не для того чтобы спасти нас. Они пришли, чтобы выполнить свою работу — закрыть старый долг, а не открывать новый.
Они оценили ситуацию. Их долг перед этим местом — их собственные жизни — был исчерпывающей валютой. Они отдали его, чтобы «оплатить» наше спасение. Они спросили «Все живы?», чтобы убедиться, что счет предъявлен верно — за троих. Получив подтверждение, они активировали древний механизм равновесия. Они стерли последствия нашей аварии, буквально переписав реальность, но не могли стереть ее из нашей памяти. Она была квитанцией.
Записка «Долг погашен» была не для нас. Она была для самого Места. Официальное уведомление о закрытии счета.
Их больше нет, потому что их долг погашен окончательно. Они наконец-то свободны.
А наш долг начался. Мы расплатились не своими жизнями, а своей молодостью. Нашим весельем, нашей беззаботностью, нашей верой в свое бессмертие. Место забрало у нас не физические жизни, а саму жизненную силу, которая делает двадцатилетних двадцатилетними.
Теперь я понимаю, почему мы больше не могли смотреть друг другу в глаза. Мы были живым напоминанием о том, по какому счету была произведена оплата. И каждый раз, когда я чувствую беспричинный страх, острую тоску по тем дням, когда мир был ярким, я вспоминаю тот угол гаража и двух мужчин, которые купили наши будущие сорокалетия, пятидесятилетия и седины ценой своего вечного покоя.
Они погасили свой долг. А мы теперь по частям выплачиваем наш.