За окном медленно сгущались ранние зимние сумерки. В квартире на четвертом этаже было душно и тихо.
Анна сидела на старом деревянном стуле и смотрела в одну точку. Ее родители, Людмила Степановна и Николай Петрович, располагались на диване напротив.
Он – с газетой в руках, она – со спицами и желтым клубком шерсти. Тишину, которая затянулась, разрезал голос Людмилы Степановны, резкий, без вступления.
Она никогда не готовила почву для важных разговоров, предпочитая обрушивать их на головы домочадцев, как ушат ледяной воды.
— Ну вот мы помрем, и тебе достанется эта квартира. Больше никак не получится.
Николай Петрович шуршал газетой, делая вид, что читает, но Анна видела, как его пальцы сжали бумагу так, что костяшки побелели.
Он всегда уходил в сторону в такие моменты, предпочитая роль молчаливого статиста.
Анна медленно перевела на мать взгляд. Та сидела, выпрямив спину, и ее лицо, испещренное морщинами, выражало не скорбь и не сожаление, а нечто вроде торжествующей правоты.
— Мама, — тихо начала Анна, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. — Мы же об этом не раз говорили. У меня своя жизнь.
— Какая жизнь? — фыркнула Людмила Степановна, и ее спицы снова застучали с удвоенной силой. — Снимаешь клетушку, платишь деньги чужому дяде? Это жизнь? А здесь свои стены, родные. Мы всю жизнь на нее копили, вкалывали. А ты… ты отказываешься...
— Я не отказываюсь! — голос Анны дрогнул. — Я говорю, что сейчас мне это не нужно. У меня работа на другом конце города. Мои друзья, мои интересы… Здесь… — она обвела взглядом комнату с тяжелой стенкой, сервизом за стеклом и ковром на стене, изображавшим оленей у озера, — здесь все застыло лет двадцать-тридцать назад.
— То есть, наше гнездо тебе уже не мило? — в голосе Людмилы Степановны зазвенела металлическая нотка. — Мы тут одни, как персты, доживаем свои дни, а ты о интересах рассказываешь. Интересы эти твои к хорошему не приведут. Смотри, не останься у разбитого корыта.
Анна закрыла глаза. Этот разговор был похож на плохой спектакль, где все роли давно выучены, и актеры, ненавидя друг друга, из года в год произносят одни и те же монологи.
Она знала, что сейчас отец, наконец, вступит в разговор. Так и произошло. Николай Петрович опустил газету. Его доброе, усталое лицо было серым от бессилия.
— Людочка, дорогая, пожалуйста, не заводись. Дочка права, у нее своя жизнь. А мы… мы как-нибудь...
— Как-нибудь? — Людмила Степановна повернулась к нему, и ее глаза сверкнули. — А как? Лечь и помереть по-хорошему, чтобы не мешать? Мы ее растили, учили, на ноги ставили, а она свою долю просит! Нет! Не бывать этому! Помрем, тогда все и получишь. Другой вариант - жить вместе с нами.
— Мама, мне некогда ждать ! — взорвалась Анна. Ей стало душно, а горло сдавило. — Я живу сейчас! Чего ты хочешь, чтобы я бросила все, переехала сюда и ждала, пока вы… пока вы… О Боже! Ты сама себя вообще слышишь?
— Квартиру никто продавать не будет! — крикнула Людмила Степановна. — Мы доживем свое в ней!
Она отбросила вязание, и клубок шерсти покатился по полу, оставляя за собой тонкую желтую нить.
Наступила тягостная пауза. Анна смотрела на мать, на ее разгневанное, искаженное обидой лицо, и чувствовала обиду.
Помощь от родителей ей была нужна не через год, не через пять, а прямо сейчас.
Девушка сжала пальцами виски, в которых давление пульсировало в такт учащенному сердцебиению.
— Я ухожу, — прошептала она.
Анна не пошла, а почти побежала в прихожую, схватила свое пальто и, не одеваясь, выскочила на лестничную площадку.
Хлопнув дверью, девушка прислонилась к холодной стене и попыталась отдышаться.
Из-за двери доносился приглушенный, но яростный голос матери и тихий, успокаивающий басок отца.
Анна не стала слушать. Спустившись по лестнице, девушка выскочила на улицу.
Два дня прошли в тягостном молчании. Анна погрузилась в работу, пытаясь забыть тот вечер, но фраза "померли, и тебе достанется" звенела в ушах, как навязчивый мотив.
Она злилась на мать за ее упрямство и манипуляции, на отца — за его пассивность, и на себя — за эту бессильную ярость.
И вот, на третий день, зазвонил телефон. На экране высветилось имя "Мама". Анна сжала трубку, ожидая нового витка ссоры.
Но голос Людмилы Степановны был другим — усталым, примиренным, даже немного виноватым.
— Анечка, послушай… — она сделала паузу, будто подбирая слова. — Мы с отцом поговорили. Ты права. Мы несправедливы.
Анна молчала, не веря своим ушам.
— В общем, вот какая мысль, — продолжила мать, и в ее голосе послышались старые, знакомые нотки деловой хватки. — Квартира-то в самом деле хорошая, район прекрасный. Но вид, знаешь ли, устаревший. Если сделать хороший, современный ремонт, она будет стоить в полтора, а то и в два раза дороже.
"Вот оно, — с горечью подумала Анна. — Начинается."
— Мы не можем потянуть такой ремонт, пенсии… ты сама понимаешь, — голос Людмилы Степановны стал заискивающим. — Но если ты вложишься… Вложишь свои деньги в материалы, наймешь хороших работников… Тогда мы ее продадим! Честно! И твою долю — все твои вложения и еще половину от прибыли — мы тебе сразу отдадим. Справедливо? Ты получишь свои деньги на свою квартиру, а мы на эти деньги снимем что-нибудь маленькое, но свое. Не будем тебе мешать.
Сердце Анны екнуло. Это звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой. Слишком логично и взросло, и так не похоже на ее мать.
— Ты серьезно, мама? — осторожно спросила она. — Вы согласны продать свою квартиру?
— Да, конечно! — голос на другом конце провода прозвучал почти искренне. — Мы все обдумали. Надоело уже в этих старых стенах сидеть. Хочется чего-то нового. Да и тебе помогать надо, по-хорошему. Так что решай.
Анна подумала и согласилась. Последующие три месяца стали для нее адской каруселью.
Она взяла подработку, откладывала буквально все деньги, что могла, изучала форумы, бегала по строительным гипермаркетам, выбирая материалы подешевле, но получше.
Девушка нашла бригаду через знакомых, тщательно проверяя каждого. Людмила Степановна на первых порах активно участвовала во всем: выбирала обои, критиковала, советовала.
Но постепенно ее пыл угас, сменившись пассивным наблюдением. Николай Петрович по-прежнему помалкивал, лишь изредка помогая вынести старый хлам.
Анна же выкладывалась полностью. Она ночевала там на раскладушке, ходила на работу с запахом краски в волосах, ее руки покрылись царапинами и ссадинами.
Девушка вложила в ремонт не только все свои сбережения, но и время. Наконец, все было закончено.
Светлые стены, новые пластиковые окна, блестящий ламинат. Исчез ковер с оленями, освободив пространство.
Квартира преобразилась. Она стала светлой, просторной, пахнущей не стариной, а свежей краской и новыми вещами.
Анна стояла посреди этой красоты, испытывая гордость и легкую грусть. Ей было жаль эти стены, в которые она вложила столько сил.
— Ну что, — обернулась она к родителям, сидевшим на новом диване. — Я договорилась с риелтором на послезавтра. Он говорит, что в таком состоянии квартира уйдет очень быстро.
Людмила Степановна и Николай Петрович переглянулись. В воздухе повисло неловкое молчание.
— Знаешь, дочка, — начала Людмила Степановна, глядя в окно, — мы тут подумали… Продавать-то… может, и не стоит...
У Анны перехватило дыхание. Она почувствовала, как пол уходит из-под ног.
— Как… не стоит? — выдавила девушка. — Мы же договаривались. Я вложила все свои деньги!
— А мы разве против? — лицо матери снова приняло то самое выражение торжествующей правоты. — Ты сделала прекрасный ремонт. Маме с папой теперь есть в чем старость доживать. Уютно и очень красиво. Спасибо тебе большое!
— Но… моя доля? Продажа? — Анна говорила, как в тумане, не веря происходящему.
— Какая продажа, Аня? — Николай Петрович наконец поднял на нее глаза. — Куда нам, старикам, переезжать? Съемная квартира? Это же несерьезно. Мы здесь всю жизнь прожили и умрем здесь, как и говорили.
Людмила Степановна кивнула, и на ее губах заиграла легкая, едва заметная улыбка удовлетворения.
— Вот именно. А что касается твоих вложений… Ну, ты же для родителей старалась! Это твой вклад в нашу благодарную старость. Разве нет? В конце концов, ты же наша дочь. Вся наша жизнь — тебе. А ты нам — немного ремонта. Справедливо же.
В этих словах не было ни капли злорадства, только абсолютная убежденность в своей правоте.
Они не видели никакого подвоха или обмана со своей стороны. В их головах была логичная цепочка: дочь сделала для них хорошее, а они… они просто передумали выполнять свою часть устной, ничего не значащей договоренности.
Анна посмотрела на родителей с разочарованием. Ее не просто обманули, ее использовали.
Дочь не стала кричать, не стала упрекать. Что бы она ни сказала, они бы все равно ее не поняли. Анна молча повернулась и пошла к выходу.
— Ты куда? — окликнула ее Людмила Степановна. — Оставайся, чай пить будем. Посмотрим телевизор в новой обстановке.
Анна остановилась на пороге, не оборачиваясь.
— Нет, мама. У меня своя жизнь. Помнишь?
Она вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Спускаясь по лестнице, девушка поняла, что потеряла не деньги, а последнюю иллюзию, что с этими людьми можно договориться.
После этого дня Анна пропала из поля зрения родителей. Она не отвечала на их сообщения и звонки.
Людмила Степановна сразу же поняла, что дочь на них сильно обиделась. Скривив лицо, она сухо бросила:
— Ничего страшного. Отойдет и сама позвонит.
Однако прошла неделя, две, а Анна так и не давала о себе знать. От родной сестры Людмила Степановна узнала о том, что дочь рассчиталась с работы и переехала в другой город.