Помню, как громили квартиру звуки. Не просто ураган за окном, а нечто живое, злое, целенаправленно бьющее по стёклам и рвущее кровлю с соседних домов. Но это был лишь шумовой фон, оркестр, под аккомпанемент которого разыгрывался настоящий ужас. Ужас, исходивший из зала.
Гроб с бабушкой стоял там, в центре комнаты, залитый тусклым светом ночника. Мы втроем — я, мама и старшая сестра Лена — заперлись в спальне. Дверь была неплотно прикрыта, и в щель пробивалась жёлтая полоска света, наш единственный ориентир в этой кромешной ночи.
Сначала мы услышали скрип. Не просто старых половиц, а именно того кресла, в котором бабушка всегда сидела, когда читала нам сказки. Медленный, усталый скрип, будто кто-то только что поднялся с него.
— Ветер, — прошептала мама, но голос её был тонким и безверным.
Ветер не мог так звучать.
Потом послышались шаги. Тяжёлые, влажные, будто кто-то шлёпал босыми ногами по мокрому полу. Они не бродили бесцельно. Они целенаправленно двигались от кресла к гробу. И обратно. Маршрут повторялся с пугающей регулярностью: кресло — гроб — кресло. Словно кто-то проверял, на месте ли она.
Лена, дрожа, прошипела:
—Она не может ходить. Она же... там.
Я прильнул к щели в дверях, затаив дыхание. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно даже поверх воя бури. В тот момент, когда шаги снова приблизились к гробу, полоска света из зала на мгновение дрогнула и потемнела — словно чья-то тень наклонилась над ним.
И тут я это увидел. Наш старый ковёр в зале был цвета спелой вишни. И от гроба к креслу, и обратно, через его ворс тянулась череда тёмных, влажных следов. Они были крошечными, почти детскими, но от них тянуло запахом речной воды и мокрой, холодной земли. Таким пахло бабушкино платье, когда она возвращалась с огорода после дождя.
Больше мы не говорили. Мы сидели, вцепившись друг в друга, застывшие в комке леденящего ужаса. Каждый новый скрип кресла, каждая шлёпающая походка по залу отзывалась внутри судорогой. Мы боялись не монстра, не призрака. Мы боялись нашей бабушки, которая не могла и не должна была ходить.
Ровно в три ночи, в тот самый мистический «час волка», шаги затихли. Воцарилась звенящая тишина, которую не мог заглушить даже ураган. Мы не дышали, слушая эту тишь. И тогда из зала донёсся новый звук. Тихий, влажный шёпот, который вползал в щель под дверью, словно змея.
«Не могу найти... — прошептали там. Голос был хриплым, пропахшим землёй. — Где же мои очки...»
У бабушки было плохое зрение, и она вечно искала свои очки. Она и сейчас их искала.
Больше мы не выдержали. Мы просидели так до самого утра, не в силах пошевелиться, пока за окном не начал пробиваться первый, серый, несчастный рассвет. Ветер стих так же внезапно, как и начался.
Когда мама, обессиленная и серая от страха, отворила дверь, мы увидели то, что отняло у нас дар речи.
Гроб стоял на месте. Бабушка лежала с тем же застывшим выражением лица. Но её правая рука, аккуратно сложенная на груди накануне, теперь была опущена вдоль тела. Пальцы были сжаты в кулак.
А на полу, прямо у порога нашей комнаты, лежала маленькая лужица речной воды. И в ней, как безмолвное обвинение, отпечатался тот самый крошечный, детский след босой ноги. След, который остановился, так и не решившись переступить наш порог.