В детстве время течет иначе. Один летний день у бабушки в деревне мог длиться целую вечность, наполненную запахом свежескошенной травы, печеных яблок и старого деревянного дома. Мне было лет шесть, и на выходных я всегда оказывался в этом другом измерении, где главными законами были дедушкины сказки перед сном и бабушкины оладьи с утра.
Спал я на старой армейской раскладушке, которую ставили в узком проходе между шкафом и прикроватной тумбочкой. Тумбочка эта была темной, массивной, с одним ящиком, который туго выдвигался, пахнущий нафталином и тайнами.
Той ночью я проснулся мгновенно, без привычных шагов от дремы к яви. Просто был сон, и вот его нет. В комнате царила густая, бархатная темнота, которую не мог пробить даже лунный свет — шторы были плотные. Я лежал, слушая собственное дыхание и гулкую тишину старого дома.
И тогда я увидел их.
На темной поверхности тумбочки, в сантиметре от моего лица, лежали две кисти рук. Они не были призрачными или светящимися. Напротив, они казались на удивление плотными, реальными. Крупные, с длинными пальцами и проступающими венами, они лежали ладонями вниз, в полном спокойствии, как будто их владелец стоял по ту сторону тумбочки, склонившись надо мной, положив руки на эту деревяшку.
Странно, но страха не было. Детский мозг, не обремененный знанием законов физики и жанровых клише, просто зафиксировал факт: вот руки. Нет тела, нет звуков, просто руки. Мне было больше любопытно, чем страшно. Я, кажется, даже попытался разглядеть их получше, щурясь в темноте. Они выглядели так, будто были вырезаны из старой слоновой кости, отполированной временем.
Не найдя в этой картине ни угрозы, ни объяснения, мое сознание просто отступило. Я снова провалился в сон.
Второе пробуждение было иным — резким, обжигающим от ужаса.
Я почувствовал движение под одеялом. Кто-то медленно, почти ласково, тянул его на себя. Одеяло натягивалось, сползая с моего плеча. И вместе с этим движением я ощутил ХОЛОД. Ледяной, влажный холод, исходящий от того, что тянуло за край.
Мое сердце заколотилось, застучав в висках. Я зажмурился, сделав вид, что сплю, затаив дыхание. Сквозь щелочку в ресницах я посмотрел на тумбочку.
Рук на ней не было.
Значит, тот, кому они принадлежали, был здесь. Со мной. Под одним одеялом.
Я закричал. Не своим голосом, пронзительно, до хрипоты. Через мгновение дверь распахнулась, и в комнату ворвался свет и испуганная бабушка в ночной рубашке.
— Что ты? Что случилось, родной? — она присела ко мне, обняла. Я дрожал мелкой дрожью, вцепившись в ее рукав, не в силах вымолвить ни слова.
— Приснилось, наверное, — сказал дед, стоя в дверях с фонариком. — В старом доме всегда что-то скрипит.
Но я видел, как он внимательно, с каким-то старым, глубоким знанием осмотрел комнату, а его взгляд на секунду задержался на той самой тумбочке.
Больше я на той раскладушке не спал. Устроили мне место на сундуке. А тумбочку через неделю дед без лишних слов вынес в сарай.
Прошли годы. Я вырос, бабушка и дед давно ушли, а дом в деревне продали. Но иногда, просыпаясь посреди ночи в своей городской квартире, я невольно смотрю в темноту на тумбочку у кровати.
И знаете, самое страшное — это не увидеть там две бледные кисти рук. Самое страшное — это однажды потянуть одеяло на себя и почувствовать с другой стороны ответное, едва заметное движение. И ледяной холод, идущий из пустоты.