Он никогда не учился актёрскому ремеслу — просто однажды вышел на сцену и больше с неё не сошёл. Николай Яковченко, парень из Прилук, будто родился уже с тем самым внутренним ритмом, который делает человека артистом: чуть неуклюжий, с коротким шагом, но с поразительной точностью чувства смешного. Его первые зрители в провинциальном театре смеялись до слёз, режиссёры — хватались за голову от восторга, а билеты на спектакли раскупали, как на гастроли какой-нибудь заморской звезды.
Так начинался путь человека, которого потом прозовут «советским Чарли Чаплиным». Сам Яковченко это прозвище ненавидел. Потому что в отличие от Чаплина, он не играл смешного — он им был. По крайней мере, так ему твердило зеркало. Маленький рост, огромный нос, неуклюжие уши — он будто сам придумал своё лицо, чтобы вызвать у людей смех. Но за этим комическим фасадом стоял человек, который каждое утро смотрел в отражение с досадой: ну кто на такое влюбится?
Впрочем, влюбились. Причём как в театре, так и вне сцены.
Когда Яковченко переехал в Киев и поступил в театр имени Франко, ему дали отдельную квартиру — редкость для актёра в конце двадцатых. Он уже тогда умел притягивать внимание: не громкими словами, а какой-то непонятной внутренней энергией. Даже в толпе он выглядел как человек, которому всё равно, что о нём думают, — и в этом была его сила.
А потом случилось то, чего он не ожидал даже в пьяных мечтах. В его жизнь вошла она — Татьяна Евсеенко, первая красавица театра, из тех, на кого не смотрят, а замирают. У неё был жених, артист-любовник Добровольский, а у Николая — ни костюма приличного, ни уверенности, ни причин рассчитывать на взаимность. Но однажды, после спектакля, она подошла к нему сама и сказала: «Вы сегодня играли потрясающе».
Говорят, он тогда забыл, как дышать. И пригласил её на свидание, просто так, без расчёта — а вдруг? Она согласилась.
Через неделю весь театр уже гудел: Евсеенко бросила Добровольского и встречается с Яковченко. «Красавица и чудовище», — шептались за кулисами. Но им было всё равно. Он, не веря в счастье, смеялся от нервов, она — от любви. Они сбежали из Киева в Харьков, где им дали работу в Театре революции, и казалось, жизнь пошла как в пьесе с хорошим финалом.
Пока не началась драма.
В Харькове счастье длилось недолго. Театр революции оказался вовсе не революционным — зарплаты мизерные, квартиры нет, костюмы шили сами. Николай и Татьяна снимали угол у старушки на окраине и часто ужинали чёрным хлебом с кипятком. Но зато у них родилась дочь — Ирина. А через два года, когда они всё-таки вернулись в Киев, появилась вторая — Юна, и жизнь вроде бы пошла по новой траектории.
Яковченко снова приняли в театр Франко — не просто приняли, а выдали ставку «актёра высшей категории» и квартиру с отдельной кухней. Для актёра тех лет это было почти чудо. Вечером он играл комедии Гоголя и Котляревского, днём таскал дрова для отопления квартиры, а ночью, когда все засыпали, сидел у кроватки младшей дочери и шептал ей что-то смешное. Так он репетировал.
Казалось бы — живи да радуйся. Но в сорок первом, когда гремели первые бомбёжки, ему снова пришлось собирать чемодан. Семью эвакуировали в Тамбов, сам он отправился с фронтовой бригадой — играл для бойцов на передовой, где вместо сцены был кузов грузовика, а вместо софитов — вспышки от выстрелов. Его шутки в те годы спасали больше, чем лекарства. Он мог заставить солдата смеяться с перебинтованной рукой и ружьём под боком.
Войну он прошёл, как и тысячи других, с наградами и ранами — только раны были не видны. Когда вернулся в Киев, стал старше, осунулся, но всё тот же — смешной и немного грустный человек, который прячет боль в комическом жесте.
А потом пришёл сорок шестой. Болезнь жены началась будто бы с простуды, но диагноз оказался приговором — саркома груди. Врачи говорили прямо: шансов нет. Николай в это не верил, метался по больницам, доставал лекарства через знакомых, стоял в очередях, уговаривал. Но Татьяна угасала на глазах.
Когда она умерла, он кричал, как раненый зверь. Никого не подпускал к телу, не позволял закрыть крышку гроба. Коллеги говорили потом, что это был не человек, а тень, потерявшая смысл. Он выл, пил воду из-под крана, падал на пол, потом снова вставал и пил водку — без конца.
Старшая дочь Ирина тогда уже понимала, что отец уходит в штопор. Младшую, девятилетнюю Юну, временно забрала к себе директор школы — хотела даже удочерить. Но девочка каждую неделю убегала к дому Яковченко и стучала в двери. Говорила: «Папа, я не хочу жить без тебя».
Он вышел из запоя только через несколько месяцев. Вытащили врачи и друзья. С тех пор запоев больше не было — но бутылка стала рядом с ним, как реквизит на сцене. Он мог не пить неделями, но и трезвым до конца не был никогда.
При этом играл — как бог.
Пятидесятые стали для него неожиданным возрождением. После долгих лет полутишины Яковченко снова оказался в центре внимания — теперь уже не провинциального театра, а огромной страны. Его заметили режиссёры, которые умели видеть не форму, а суть. Они поняли: этот человек может сыграть любую боль, если спрятать её под слоем смеха.
Так на экране появился Прокоп Серко из «За двумя зайцами» — хитрый, смешной, узнаваемый до боли. Потом — Пацюк из «Вечеров на хуторе близ Диканьки», потом Кондрат Перепелица, потом десятки других. В каждом персонаже было что-то от самого Николая: усталость, ирония, доброта, чуть грусти и лёгкое презрение к жизни, которая всегда бьёт не по заслугам.
Публика его боготворила. Режиссёры морщились, но терпели: знали, что с ним на площадке можно не репетировать — он вытащит сцену одним взглядом. Никто не понимал, когда он успевает пить. Съёмки шли с утра, он казался трезвым, только ел сырые яйца «для голоса». А потом выяснилось — в эти яйца он с помощью шприца впрыскивал водку.
Он смеялся над этим, когда его ловили: «Что, вы думали, я дурак — портить себе горло коньяком?»
Но пьянство не мешало ему быть живым, честным и страшно обаятельным. Женщины обожали его — за добрые глаза, за ту самую трещинку на душе, которую видно сразу. Он не отвечал взаимностью. После Татьяны — никто. Любое внимание считал насмешкой. Говорил: «Мне уже всё отыграли».
В 1970 году жизнь ударила снова. Старшая дочь Ирина умерла от рака. Он выдержал — внешне спокойно, без истерик. Просто стал говорить медленнее, ходить тише, а в гримёрке долго смотрел на своё отражение и однажды сказал коллеге: «Нос всё растёт, а глаза всё меньше».
Оставалась младшая — Юна. Она, как будто вопреки судьбе, выбрала ту же профессию. Стала актрисой, унаследовала от отца ту самую улыбку, что умеет одновременно смешить и тревожить. Когда Николай уже совсем сдал, она забрала его к себе. Пыталась лечить, запрещала пить, следила, чтобы ел вовремя. Он слушался, но иногда ночью всё равно вставал и наливал себе полрюмки — не ради пьянства, а чтобы хоть на миг перестало болеть.
Он прожил с этой болью ещё четыре года. Умер от осложнений после простой операции — удаляли аппендикс. Казалось бы, пустяк. Но организм устал. Он просто не захотел просыпаться.
На похоронах коллеги говорили: «Господи, как будто вся комедия кончилась».
После его смерти тишина в квартире стояла такая, будто театр погас навсегда. Младшая дочь Юна держалась, как могла. Она играла на сцене, как когда-то отец, — будто жизнь продолжается, будто всё это можно выстоять. Но рок словно преследовал семью Яковченко: спустя шесть лет и её не стало. Диагноз — тот же. Рак крови.
Её муж, актёр Владимир Бохонко, остался с маленьким сыном — Николаем, названным в честь деда. Мальчик вырос, но не унаследовал дедову доброту. В нём словно прорвалась вся боль этого рода: наркотики, криминал, истерики. Отца он довёл до петли. Сам исчез — говорят, погиб в разборке, но никто не знает наверняка.
Так оборвалась целая династия, начавшаяся с провинциального самородка, который смеялся на сцене, чтобы никто не видел, как ему больно.
Яковченко прожил жизнь, полную ролей, но его собственная оказалась самой трагичной. Он смешил миллионы, не научившись смеяться сам. Публика видела в нём комика — доброго, простого, родного. Но за этим стоял человек, который слишком остро чувствовал, что всё настоящее в жизни уходит первым: любовь, семья, голос, силы.
Он не умел жаловаться, не строил из себя героя. Просто играл, пока мог. Иногда с похмелья, иногда с температурой, иногда — после похорон.
Когда снимали «За двумя зайцами», он уже плохо спал и часто говорил коллегам:
— Мне бы один день прожить без воспоминаний, хоть один.
Но таких дней у него не было.
Сегодня его имя звучит в списках великих актёров советского кино, рядом с Юрием Никулиным и Евгением Леоновым. Только Никулин стал символом радости, Леонов — доброты, а Яковченко — горечи, спрятанной в смехе.
Он был комиком, который никогда не смеялся по-настоящему. И в этом — всё его величие. Не театральное, не пафосное, а человеческое.
Говорят, сцена не любит счастья — она питается болью.
Если так, то Николай Яковченко отдал ей всё, что имел. Без остатка.
«Как вы считаете — можно ли сыграть счастье, если сам ни разу его не прожил?»