Я этот день как щас помню. В больничном коридоре пахло хлоркой, ну или чем-то таким — фиг их разберет эти больничные запахи, для меня они все одинаковые, если честно. Мы с мамой сидели на жестких стульях, обитых дерматином, такой еще коричневый был, потресканный. Я на нее не смотрела, да и она на меня тоже.
Дверь кабинета вдруг открылась. Оттуда вышли молодые — муж с женой наверное, с мальчуганом маленьким. У пацаненка в руке леденец на палочке, и он такой весь довольный, улыбается. Ну надо же, повезло человеку — отделаться леденцом.
— Алевтина Сергеевна Громова! — прокричала медсестра, такая еще строгая, в очках.
Я встала. Мама рядом тоже поднялась. Мы как-то переглянулись, и я увидела в ее глазах эту вечную усталость. А может, и не усталость это была вовсе, а равнодушие? Вот за тридцать пять лет так и не научилась я различать эти ее состояния.
В кабинете было прям холодно. Врач — седой такой мужик с глазами внимательными — посмотрел на нас поверх очков своих старомодных.
— Здравствуйте. Ну-с, присаживайтесь давайте. Так кто из вас Алевтина?
— Я, — ответила мама, плюхаясь на стул.
— А вы? — он ко мне повернулся.
— Наталья, — буркнула я. — Дочь ее.
— Хорошо, что вместе пришли. Нам тут обсудить надо кое-что по результатам обследования и лечение дальнейшее наметить.
Он там копался в каких-то бумажках в папке тоненькой, а я свои руки разглядывала. Ногти у меня короткие, без маникюра — некогда всё. На безымянном пальце след от кольца обручального — год как сняла уже, а след всё не проходит.
— Так, значит, Алевтина Сергеевна. Ситуация значит такая...
Врач говорил как-то медленно так, подбирал слова. Операция большая. Реабилитация долгая. Уход постоянный нужен.
— Кто из вас будет ухаживать? — спросил он, переводя взгляд с мамы на меня и обратно.
Мама молчала, сложила руки на коленях, сумку свою старенькую теребила.
— Кто из вас мать? — повторил он, видимо решив, что до нас не дошло с первого раза.
— Я ей никто, — вдруг выпалила я и сама от своих слов опешила.
Мама аж вздрогнула. Врач нахмурился, лоб у него такими складками пошел.
— Простите, не совсем понял.
— Да она работает, — мама быстро так вставила. — У нее своя семья, дети.
— Нет никаких детей, — отрезала я. — И семьи тоже нет. Но работаю, да. И в другом городе живу.
— После операции уход очень важен, — продолжил врач. — Кто-то рядом быть должен обязательно.
Я кивнула. Ну да, кто-то должен.
Когда из кабинета вышли, мама у окна остановилась. За стеклом снежище валил. Февраль заканчивался, а зима никак не сдавалась, зараза.
— Не обязательно было говорить, что ты мне никто, — тихо сказала она, даже не повернув головы.
— А кто я тебе? — спросила я, и в голосе этот ком застарелый, как обида детская.
— Дочь.
— По паспорту — ага.
Мама вздохнула и глянула на меня.
— Наташа, ну давай не сейчас, а?
— А когда? Когда ты с гриппом в больнице валялась, я прилетела сразу. Когда руку сломала — тоже. А стоило мне попросить с Митькой посидеть, когда он болел...
— Ой, опять двадцать пять, — прошептала она. — Наташенька, я ж тогда правда не могла. У меня отчет горел.
— У тебя вечно что-то горело. То отчет, то собрание, то еще какая-нибудь фигня.
— Ты несправедлива.
Может и несправедлива. А справедливо разве, что я выросла с ключом на шее? Что воспитывала меня соседка тетя Клава, пока мамочка карьеру строила? Что даже в редкие выходные она свои бумажки предпочитала мне?
— Давай просто решим, что дальше делать, — сказала я, отворачиваясь.
— Я могу нанять сиделку, — предложила мама. — У меня есть кое-какие сбережения.
— Ну да. Неплохая мысль.
Договорились, что я помогу найти нормальную сиделку и останусь до операции. А потом вернусь к себе. В конце концов, у меня тоже работа была. И жизнь своя. Не такая успешная, как у мамы, но хоть какая-то своя.
Дома я заварила чаю. Мамина квартира изменилась за те годы, что я здесь не была. Обои новые, мебель другая. Только мой старый шкаф остался — тот самый, с детскими наклейками дурацкими.
— В своей комнате будешь или в гостевой? — спросила мама, в дверях кухни стоя.
— А моя комната еще существует? — удивилась я.
— Ну конечно. Я там ничего не трогала.
Врала, конечно. Моя комната давно уже превратилась в мамин кабинет. Стол письменный, компьютер, полки с документами. А мои вещи в коробки сложены и в шкаф запиханы.
— В гостевой буду, — буркнула я.
Вечером мы телик смотрели. Молча. Только когда начался сериал, который мы когда-то вместе глядели, мама вдруг:
— Помнишь, как мы каждую серию ждали?
— Помню. Ты редко дома бывала, но на этот сериал всегда вовремя притаскивалась.
Мама вздохнула так тяжко.
— Наташ, я знаю, что была плохой матерью. Но я старалась, честное слово.
— Да? И как это выглядело?
— Я обеспечивала тебя всем необходимым. У тебя и образование хорошее было, и шмотки красивые...
— Зато тебя не было.
— Я для тебя пахала! — в голосе прямо раздражение прорезалось. — Чтобы ты лучше жила, чем я в твои годы.
— А я не просила. Я просила только, чтобы ты рядом была.
Мама выключила телевизор и ко мне повернулась.
— Ладно. Давай поговорим начистоту. Чего ты хочешь сейчас?
— Ничего, — отрезала я. — Просто помочь тебе с операцией и восстановлением.
— И всё?
— А что еще?
— Не знаю. Может, отношения наладить?
Я засмеялась, но смех вышел какой-то кривой, злой.
— За неделю? Или за две? Сколько, по-твоему, займет восстановление отношений, которых сроду не было?
— Ты несправедлива, — опять заладила мама. — Они были. Просто... сложные.
Я встала, собираясь в свою комнату идти. Ну то есть не в свою — в гостевую.
— Знаешь, — сказала я, в дверях останавливаясь, — когда Митька спрашивал, где его бабушка, я даже не знала, что отвечать.
— Ты могла бы привезти его ко мне.
— Я привозила. Целых два раза. Ты была "занята".
— У меня была важная работа!
— Ну да, всегда была. И всегда будет.
На следующее утро я проснулась ни свет ни заря. За окном еще темнотища. Выползла на кухню и аж вздрогнула, маму увидев. Сидела за столом и копалась в старых фотках.
— Не спится? — спросила я.
— Ага. Вот, смотрю наши фотографии.
Я глянула через плечо. На снимке я мелкая в костюме снежинки стою у елки. Мамы на фотке, ясное дело, не было. Она, как всегда, за кадром.
— Новый год, девяносто пятый, — сказала мама. — Помнишь, какой красивый утренник был?
— Помню, что ты не пришла. Тетя Клава в зале сидела. Все детишки для родителей выступали, а я — для соседки.
— У меня совещание было...
— Знаю. Важное. Как всегда.
Я включила чайник и достала чашки.
— А это что? — спросила я, заметив на столе стопку бумажек.
— Направления на анализы. Завтра сдавать.
— Я тебя отвезу.
— Спасибо.
Мы завтракали молча. Я хлеб маслом мазала и думала, что даже не помню, когда последний раз с мамой завтракала. Может, в школе еще? Нет, она ж всегда раньше всех убегала.
— У тебя сегодня какие планы? — спросила мама.
— Да. Хочу поискать нормальную сиделку. И еще надо на работу позвонить, предупредить, что задержусь маленько.
— Ты можешь отсюда работать? Ну, удаленно?
— Частично. Но не все задачи можно на дистанционке делать.
— Понимаю.
Она чай допила и встала.
— Мне в магазин надо. Хочешь со мной?
— Давай.
В магазине мы разделились. Я за овощами пошла, мама — за молочкой. Встретились у кассы.
— Наташ, помнишь, ты эти конфеты любила? — мама показала коробку с желейками.
— Помню. Ты иногда их с работы притаскивала.
— Я часто тебе подарки приносила.
— Ага. Вместо себя.
Кассирша на нас покосилась любопытно. Мама молча расплатилась.
Дома я начала сиделку искать. Обзванивала объявления, отзывы читала. Мама рядом сидела и иногда что-то вякала:
— Эта какая-то слишком молодая. Нужен кто-то с опытом побольше.
— А эта слишком старая. Куда ей с физическими нагрузками.
К вечеру составили список из пяти кандидаток. Я договорилась о встречах на завтра, после сдачи анализов.
— Умаялась? — спросила мама, когда я трубку отложила.
— Есть маленько.
— Чаю будешь?
— Пожалуй.
Она на кухню поплелась, а я в комнате осталась. На стенке висела моя школьная фотка — единственная, где мы с мамой вместе. Выпускной. Она тогда отгул взяла, надо же.
— Держи, — мама вернулась с чаем и печеньем. — Я вчера испекла.
— Ты печенье печешь? — я аж глаза вытаращила. — Это с каких пор?
— Да уже года три. После пенсии время появилось на готовку.
— Ты на пенсии?
— Частично. Консультирую иногда, если попросят.
Я печенье попробовала. Вкусное, зараза. С корицей и яблоками, как я в детстве любила. Откуда она знала?
— Вкусное печенье, — сказала я.
— Спасибо. Я дофига экспериментировала, пока правильный рецепт не нашла.
— Зачем?
— В смысле — зачем?
— Зачем с печеньем экспериментировала?
Мама плечами пожала.
— Просто... хотелось научиться печь то, что ты любишь.
— Зачем? — опять спросила я. — Я ж не приезжаю к тебе.
— Я надеялась, что когда-нибудь приедешь.
Я чашку на стол поставила. Что-то не сходилось. Мама, которая для меня печенье печет? Которая ждет, что я заявлюсь? Это никак не вписывалось в образ, который за долгие годы сложился.
— Почему ты никогда не звонила? — спросила я.
— Звонила. Ты трубку не брала.
— Врешь.
— Правда, Наташка. После истории с Митей ты перестала на звонки отвечать. А потом и вовсе номер сменила.
Я попыталась вспомнить. Вроде и правда были звонки. Но я тогда так обижена была... И потом, она редко звонила. Или нет?
— Я тебе открытки на праздники присылала, — продолжала мама. — По старому адресу, раз нового ты не оставила. Наверное, не доходили.
— Ты открытки присылала?
— И подарки на день рождения. Они назад возвращались.
Я на нее смотрела и не знала, что сказать. Открытки? Подарки? Почему я про это ничего не знала?
— А почему сама не приезжала? — спросила я.
— Приезжала. Два раза. Тебя дома не было. В третий консьержка сказала, что ты съехала.
Я вспомнила. Три года назад я действительно переехала, не оставив нового адреса. Думала, маме по барабану.
— Почему ты меня через соцсети не искала? — спросила я.
— Искала. У тебя закрытый профиль.
Я заткнулась. Чувство вины мешалось с недоверием. Неужто я все эти годы ошибалась? Или мама сейчас врет, чтобы жалость вызвать?
— Я не знаю, что думать, — честно призналась я.
— Да не думай ни о чем, — сказала мама. — Просто... давай попробуем узнать друг друга заново. Если захочешь.
Вечером мама спать рано ушла. Сказала, что устала. А я на кухне сидела и листала старый семейный альбом, который на полке нашла.
Вот я в садике. Вот в школе. Везде одна. А вот... Я аж замерла. Фотка, которой раньше не видела. Я сплю в кроватке, а мама рядом сидит. Молодая, с длиннющими волосами. И смотрит на меня так... так, с такой любовью прям.
Я страницу перевернула. Еще одна новая фотка: я во дворе играю, мама рядом. Кто это снимал? Почему я не помню?
Страница за страницей — фотографии, которых я раньше не видела. Мама везде рядом со мной. Улыбается. Обнимает. Смотрит с любовью.
А потом, примерно с моих шести лет, мама на фотках исчезает. Остаюсь только я. Одна или с тетей Клавой.
— Нашла что-то интересное?
Я аж подпрыгнула. Мама в дверях стояла в ночнушке.
— Не спится? — спросила я.
— Башка трещит. Пришла за таблеткой.
Она из шкафчика лекарство достала и воды налила.
— Чего смотришь? — спросила, заглядывая через плечо.
— Старые фотки. Никогда не видела эти, где ты со мной.
Мама рядом присела.
— Их твой отец снимал. До того как свалил.
— Папа снимал? Но ты говорила, что у нас нет его фоток.
— Его — нет. Он не любил фоткаться. А вот нас с тобой щелкал часто.
Я смотрела на маму и пыталась понять, говорит она правду или опять врет.
— Почему ты их мне никогда не показывала?
— Показывала. Когда ты малявкой была. А потом... потом ты про отца расспрашивать перестала. И я решила, что тебе не интересно.
— Мне было интересно! Просто ты всегда так бесилась, когда я про него спрашивала...
Мама головой покачала.
— Не бесилась я. Мне больно было. Он свалил, когда тебе шесть было. Сказал, что не создан для семейной жизни, видите ли. А я осталась одна с ребенком и ипотекой по горло.
— Поэтому ты стала так много работать?
— Ну да. Сначала по необходимости, потом... втянулась. Работа спасением стала. Там я чувствовала себя успешной, нужной. А дома...
— Что — дома?
— Дома была ты. Похожая на него. С его глазами, с его улыбкой. И с его вопросами, на которые у меня ответов не было.
Я молчала. Эта часть истории была мне в новинку.
— Почему ты никогда не рассказывала?
— О чем?
— Об ипотеке. О том, как тебе хреново было.
— На кой? Ты ребенком была. У тебя должно было быть детство счастливое, без заморочек.
— Но оно не было счастливым, — сказала я тихо. — Оно одиноким было.
Мама вздохнула.
— Знаю. И мне очень жаль. Я не справилась.
— Почему ты замуж снова не вышла?
— Пыталась. Два раза. Но оба раза мужики давали понять, что я должна выбирать — они или ты.
— И ты выбрала меня?
— Естественно. Ты — моя дочь.
Я смотрела на нее и не знала, что сказать. Вся история моего детства вдруг в новом свете представилась. Мама, которая не просто бросила меня ради карьеры, а которая из сил выбивалась, чтобы нас обеих обеспечить. Которая личной жизнью жертвовала ради меня. Которая правда старалась, как умела.
— Почему ты мне все это раньше не объяснила? — спросила я.
— Пыталась. Но ты уже слушать не хотела. А потом стало поздно.
Я альбом закрыла.
— Никогда не поздно, — сказала я.
Утром поехали анализы сдавать. В лаборатории очередь была. Сидели рядышком и молчали.
— Вас же двое, да? — неожиданно спросила тетка напротив с маленьким пацаненком. — Мать и дочь?
— Да, — ответила мама. — А что?
— Просто вы так похожи, — улыбнулась тетка. — Особенно глаза. У вас обеих такой необычный цвет.
Я на маму глянула. Она на меня. И правда, один цвет. Зеленовато-карий. Папкины глаза? Или все-таки мамины? Я теперь уже не была уверена.
После лаборатории поехали с потенциальными сиделками встречаться. Первые три не подошли. Четвертая — баба средних лет с медобразованием — показалась норм.
— Вы сами помогать будете? — спросила она меня.
— Я... — я запнулась. — Я в другом городе живу. Но на первое время останусь.
— Понятно, — кивнула тетка. — Обычное дело. Дети разъезжаются, родители одни остаются.
— Я не... — начала я, но мама перебила:
— Дочка мне очень помогает. Просто у нее своя жизнь, своя работа. Я не хочу обузой быть.
— Мам...
— Что? Это ж правда. У тебя своя жизнь. И это правильно.
Договорились, что сиделка работать начнет после операции. А пока я рядом буду.
Вечером, когда домой вернулись, мама вдруг спросила:
— Хочешь чего-нибудь особенного на ужин?
— В смысле?
— Могу котлеты твои любимые сделать. Ты ж их всегда любила.
— Ты помнишь, что я люблю?
— Ну конечно. Котлеты с пюрешкой, борщ без сметаны, яблочный пирог с корицей. И еще ты грибы терпеть не можешь.
Я удивленно на нее пялилась. Она и правда помнила все мои вкусы.
— Давай котлеты, — согласилась я.
Мы вместе готовили ужин. Я овощи для салата кромсала, мама котлеты жарила. Обычная такая семейная сценка. Только для нас она была в новинку.
— Знаешь, — сказала мама, котлеты переворачивая, — я часто представляла, как мы вот так вместе готовим.
— Правда?
— Ага. Особенно когда ты учиться уехала. Дом такой пустой стал...
— Но ты же почти дома не бывала.
— Это в твоем детстве. А потом... потом я больше времени дома проводить стала. Особенно когда на пенсию вышла. И поняла, как много упустила.
Мы поужинали на кухне. Котлеты вкусные были — такие, как я любила. С корочкой, но внутри сочные.
— Очень вкусно, — похвалила я.
— Спасибо, — улыбнулась мама. — Я рада, что тебе нравится.
После ужина мы вместе посуду мыли. Я мыла, мама вытирала.
— Помнишь, как ты меня посуду мыть научила? — спросила я. — Мне лет восемь было. Ты показала, как правильно губку держать.
— Помню, — кивнула мама. — Ты так старалась. А потом чашку разбила и разревелась.
— И ты сказала, что это просто чашка, и она моих слез не стоит.
— Ага. А на следующий день принесла тебе новую — с котятами.
— Я до сих пор помню ту чашку. Беленькая с тремя котятами. Я из нее какао по утрам пила.
— У тебя до сих пор есть эта чашка, — сказала мама.
— Нет, она давно разбилась.
— Не та. Другая. Точно такая же. Я купила ее на случай, если ты вернешься.
Она открыла шкаф и достала чашку. Белая, с тремя котятами. Точь-в-точь как в моем детстве.
— Откуда? — только и смогла выдавить я.
— В инете нашла. Долго искала, но нашла. Хотела подарить тебе, когда ты приедешь. Но ты всё не приезжала.
Я чашку взяла. Она была как из прошлого — кусок детства, который каким-то чудом в настоящем материализовался.
— Спасибо, — сказала я, чуя, как к горлу ком подкатывает.
— Да не за что.
В ту ночь я долго не могла заснуть. Лежала в гостевой комнате и думала обо всем, что за эти дни узнала. О маме, которая мои вкусы помнила. О маме, которая искала меня, когда я адрес сменила. О маме, которая купила точно такую же чашку с котятами, чтобы подарить мне, если я вернусь.
Может, она и правда меня любила? По-своему, неумело, но любила?
Утром я проснулась от запаха блинов. На кухне мама у плиты колдовала.
— Доброе утро! — улыбнулась она. — Блины с вареньем будешь или со сметаной?
— С вареньем, — ответила я, за стол усаживаясь. — Ты пораньше встала, чтобы их приготовить?
— Ага. Вспомнила, как ты блины на завтрак любила.
Мы блины жрали и чай пили. Мама — из своей обычной чашки, я — из чашки с котятами.
— Мам, — сказала я вдруг. — А ты хочешь, чтобы я осталась?
Она посмотрела на меня удивленно.
— В смысле?
— Ну, не уезжала после операции. Осталась с тобой на время восстановления.
— А как же твоя работа?
— Могу отпуск взять. Или частично удаленно работать.
— Но... тебе необязательно это делать.
— Я знаю. Я хочу.
Мама вилку отложила и внимательно на меня посмотрела.
— Почему?
— Потому что... — я замялась, подбирая слова. — Потому что я твоя дочь. И кажется, я только сейчас начинаю это просекать.
Мама моргнула. В глазах ее слезы блеснули.
— Наташка...
— Нет, погодь. Дай договорить. Всю жизнь я на тебя обижалась за то, что ты вечно занята была. Что тебя рядом не было. Что ты работу вместо меня выбрала. Но я никогда не пыталась понять, почему так вышло. Я просто... обвиняла. И отдалялась все дальше и дальше. А потом, когда стало поздняк метаться, убедила себя, что мне пофиг.
— А это не так?
— Нет. Мне не пофиг. Никогда не было.
Мама руку протянула и моей ладони коснулась.
— Мне тоже, Наташенька. Мне тоже никогда не было пофиг.
В день операции мы в больницу рано утром приехали. Мама спокойная была — снаружи. Но я видела, как у нее руки дрожат, когда она бумажки заполняла.
— Все будет норм, — сказала я.
— Ясное дело, — кивнула она.
Медсестра нас в палату проводила. Мама в больничную рубашку переоделась и на кровать легла.
— Посидишь со мной? — спросила она.
— Конечно.
Мы молчали. Я ее за руку держала. Рука была прохладной и сухой.
— Знаешь, — вдруг сказала мама, — я всегда тобой гордилась. Даже когда не говорила.
— Правда?
— Да. Ты выросла сильной и самостоятельной. Лучше, чем я.
— Не гони.
— Правда. Ты со своей жизнью справляешься лучше, чем я когда-то со своей. И я этому рада. Значит, я все-таки что-то сделала правильно.
Вошла медсестра.
— Пора, — сказала она. — Сейчас придут санитары, чтобы отвезти вас в операционную.
Мама кивнула. Потом на меня глянула.
— Если что-то пойдет не так...
— Все будет нормально, — перебила я.
— Послушай. Если что-то пойдет не так, знай: я всегда тебя любила. Всегда. Даже когда не умела это показать.
Я ее руку сжала.
— Знаю. И я тебя тоже.
Санитары увезли маму в операционную, а я в коридоре ждать осталась. Время тянулось бесконечно. Я читать пыталась, но не могла сосредоточиться. В кафетерий ходила, но есть не могла. Возвращалась и снова ждала.
Наконец дверь открылась, и вышел врач — тот самый, седой, с глазами внимательными.
— Все прошло хорошо, — сказал он. — Операция успешная. Сейчас ваша мама в палате интенсивной терапии. Через пару часов ее в обычную палату переведут.
— Я могу ее увидеть?
— Пока нет. Она под наркозом еще. Приходите вечером.
Я кивнула и поблагодарила его. Потом на улицу вышла. Надо было цветы купить. Мама лилии любила. Странно, что я это помнила.
Вечером я пришла с букетом белых лилий. Мама уже в обычной палате была. Бледная, с капельницей в руке, но в сознании.
— Привет, — улыбнулась она слабо. — Красивые цветы.
— Твои любимые, — сказала я, ставя букет в вазу.
— Ты помнишь...
— Ага. Оказывается, я многое помню.
Я рядом с ее кроватью села.
— Врач сказал, операция успешно прошла.
— Да. Но восстановление долгим будет.
— Ничего. У нас время есть.
Мама на меня посмотрела.
— У тебя есть время? Серьезно?
— Ага. Я отпуск на работе взяла. И договорилась о частичной удаленке потом. Останусь с тобой, пока не поправишься.
— Не надо жизнью своей жертвовать...
— Это не жертва, мам. Это выбор.
Она улыбнулась и глаза закрыла. Я думала, что она заснула, но вдруг она сказала:
— Когда врач спросил, кто из нас мать, а ты ответила, что ты мне никто, я поняла, как сильно тебя обидела.
— Прости меня за эти слова. Я не должна была так говорить.
— Нет, ты права была. Я настоящей матерью не была. Но я хочу это исправить. Если ты позволишь.
— Позволю, — сказала я, ее руку сжимая. — Мы обе исправим.
За окном снег валил. Февраль заканчивался, но зима все не сдавалась, зараза. Впрочем, сейчас это было пофиг. Впереди была весна. И у нас было время, чтобы научиться быть матерью и дочерью — по-настоящему.