Его звали дед Архип, и он был старейшим могильщиком на городском кладбище. Он знал каждый уголок этой земли, каждый камень, каждое забытое имя. Он был не просто сторожем; он был его хранителем. И у него было одно правило, которое он никогда не нарушал: никогда, ни при каких обстоятельствах, не заходить в старую часовню-усыпальницу рода Волковых.
Часовня стояла на отшибе, в самой старой части погоста. Ее стены покрылись трещинами, витжи были выбиты, а дубовая дверь с огромным ржавым замком никогда не открывалась. Говорили, что последний из Волковых, уезжая после революции, приказал наглухо замуровать склеп и бросил ключ в озеро. «Чтобы никто не тревожил», — сказал он.
Дед Архип лишь мрачнел, когда его спрашивали об этом. «Там не то, что трогать надо, — бормотал он. — Там такое, что лучше на свет Божий не выносить».
Но однажды в город приехал молодой историк, Андрей. Он изучал генеалогию рода Волковых и был одержим идеей попасть в усыпальницу. Он уговаривал, предлагал деньги, давил на культурную ценность. Дед Архип был непреклонен.
— Молодой человек, есть вещи, которые мертвецами закопаны не просто так. Оставь.
Но Андрей был настойчив. В одну дождливую ночь, пока дед Архип обходил дальние участки, он с помощью лома и монтировки сорвал ржавый замок и проник внутрь.
Часовня была пустой и пыльной. В центре, в полу, зиял квадратный провал — вход в склеп, закрытый массивной каменной плитой. На плите не было ни имени, ни дат. Лишь одинокий символ — вырезанный в камне глаз, зрачок которого был глубокой, черной дырой.
Андрей, вооружившись фонариком, с трудом сдвинул плиту. Из-под нее пахнуло воздухом, пахшим столетиями забвения, сыростью и чем-то еще… сладковатым и тошнотворным, как увядшие цветы.
Склеп был крошечным. Ни гробов, ни урн. Посредине стоял один-единственный предмет — высокое кресло, обтянутое истлевшей тканью. А в кресле сидел он. Тот, кого замуровали здесь.
Это не был скелет. Это была мумия, одетая в истлевший камзол. Кожа на лице натянулась, обнажая череп, но сохранились волосы — длинные, седые, спадающие на плечи. Его руки лежали на подлокотниках, а пальцы были длинными, желтыми, с острыми ногтями.
Но самое ужасное было его лицо. Его веки были сшиты грубыми черными нитками. Плотно, намертво. Кто-то зашил ему глаза, прежде чем замуровать заживо.
Андрей остолбенел от ужаса. Он хотел бежать, но его взгляд упал на складки плаща у ног мумии. Там что-то блеснуло. Золото? Драгоценность? Жадность на секунду пересилила страх. Он наклонился, чтобы поднять предмет.
В этот момент сухие, одеревеневшие пальцы мумии с хрустом сомкнулись на его запястье.
Кричать Андрей не смог. Воздух застрял в горле. Он лишь почувствовал ледяной холод, поползший по руке к сердцу. А потом он услышал голос. Не ушами, а внутри своей головы. Тихий, старый, полный невыразимой тоски и гнева.
«Он смотрел… Он видел… То, что не должен был видеть. Поэтому ему закрыли глаза. А ты… ты пришел посмотреть?»
Сознание Андрея поплыло. Последнее, что он увидел, прежде чем тьма поглотила его, — как нитки на веках мумии медленно, одна за другой, начали лопаться.
---
Дед Архип нашел его утром. Андрей лежал лицом вниз у входа в часовню, живой и невредимый. Но когда он пришел в себя, в его глазах был лишь абсолютный, всепоглощающий ужас. Он не мог говорить, он лишь непрестанно дрожал, зажмуриваясь и снова открывая глаза, будто проверяя, может ли он еще это делать.
Его отправили в психиатрическую лечебницу. Врачи разводили руками — кататонический ступор, вызванный сильнейшим шоком.
А дед Архип в тот же день подошел к усыпальнице. Дверь была распахнута. Он зашел внутрь и вздохнул. Каменная плита на месте. Все как всегда. Но старик заметил кое-что. На каменной плите, рядом с вырезанным глазом, лежали несколько обрывков черных, истлевших ниток.
И сшитые веки на лице каменного символа теперь были разомкнуты. Глаз смотрел в пустоту. Но деду Архипу показалось, что он смотрит прямо на него. И в этом взгляде была бесконечная, ненасытная жадность.
Он медленно опустился на колени и прошептал:
—Прости, хозяин. Не уберег.
С тех пор дед Архип стал приходить к усыпальнице каждую ночь. Он садился на корточки у двери и смотрел в темноту. А из глубины склепа доносился тихий, едва слышный звук. Как будто кто-то тер камень о камень. Или точил ногти о подлокотник кресла, готовясь к новой встрече.