В нашем маленьком городе было правило, которое знал каждый ребенок: на Заброшенном кладбище после полуночи не свистить. Говорили, свист зовет Бродягу.
Кто такой Бродяга? Никто не знал. Старожилы шептались, что это не упокоившийся сторож, который до сих пор обходит свои владения. Он не терпит шума. И если услышит свист — найдет того, кто его издает. И подарит ему то, что носит с собой в старой холщовой сумке.
Мы с Сергеем, будучи студентами и законченными скептиками, решили, что это чушь. В пятницу, 13-го, для пущего антуража, мы взяли бутылку вина и отправились на кладбище, чтобы развеять этот миф. Была поздняя осень, луна то и дело пряталась за тучи, и от этого надгробия отбрасывали прыгающие, уродливые тени.
Мы устроились у старого склепа, чья железная дверь давно сгнила и отвалилась, оставив зияющий черный провал. Выпили. Стало весело и бесшабашно.
—Ну что, стражи молчания, — глупо усмехнулся я, — сейчас нарушим ваш покой.
Я сложил губы в трубочку и громко,насмешливо свистнул.
Эхо разнеслось по спящим аллеям. Стало тихо. Слишком тихо. Даже сверчки прекратили свои трели.
—Видишь? Ничего, — сказал я Сергею, но внутри все похолодело.
Вдруг из глубины склепа донесся звук. Негромкий, влажный шорох. Будто по мокрому камню волочили тяжелый мешок.
Мы вцепились друг в друга, все наше веселье испарилось в один миг. Из черного провала двери медленно, с хрустом, выползла тень. Нет, не тень. Это была фигура. Высокая, сутулая, в длинном, промокшем насквозь плаще, с которым сливалась широкая, потертая шляпа. В одной руке она держала фонарь, но светил он не лучом, а тусклым, рассеянным свечением, окутывавшим ее саму мутным ореолом. В другой руке она волокла по земле большую холщовую сумку. Она была явно тяжелой.
Он не шел к нам. Он просто вышел из склепа и остановился, повернув в нашу сторону лицо. Лица не было. Только глубокие тени под полями шляпы.
Мы онемели от ужаса, не в силах пошевелиться. Бродяга медленно поднял руку с фонарем и поманил нас за собой одним пальцем. Затем развернулся и так же медленно, шаркая ногами, пошел вглубь кладбища.
Как завороженные, мы поплелись за ним. Это было не сознательное решение; наши ноги просто двигались сами, подчиняясь какой-то неведомой силе. Он вел нас по запутанным тропинкам, мимо знакомых памятников, которые в его тусклом свете выглядели чужими и зловещими.
Наконец, он остановился перед свежей могилой, холмик которой еще не успел покрыться дерном. Он опустил свою сумку на землю. Раздался глухой, мягкий стук. Он наклонился, развязал веревки и замер, как бы предлагая нам заглянуть внутрь.
Сергей, будучи ближе, сделал шаг и заглянул. Я видел, как его лицо исказилось немой гримасой чистого, животного ужаса. Он не закричал. Он просто беззвучно открыл рот, и его глаза стали стеклянными.
Бродяга медленно выпрямился, взял свой фонарь и, не оглядываясь, растворился в темноте между могил. Чары рассеялись.
Мы бросились бежать. Добежали до города, не помня себя. Я трясся как в лихорадке.
—Что там? Что было в сумке? — заикаясь, спросил я Сергея, когда мы упали на лавку у подъезда.
Он посмотрел на меня пустыми глазами.
—Ничего, — прошептал он. — Она была пустая. Глубокая-глубокая, и вся изнутри черная. И пахнет сырой землей... как могила.
С тех пор Сергей не может спать без света. Он говорит, что боится не темноты, а того, что может в ней увидеть. Не Бродягу. А ту пустоту, которую он нам показал. Ту самую, что ждет каждого в конце. И эта пустота, оказалось, гораздо страшнее любого призрака.
А на следующее утро мы узнали, что на Заброшенном кладбище начались работы по реставрации. И первым делом рабочие залили бетоном тот самый старый склеп, замуровав его наглухо. Будто кто-то знал, что дверь в тот вечер была открыта.