Сковорода четвёртая. Блин второй.

Мне прочли мою сказку. Уплыла в море рыбка, уплыла золотая в море синее, в море пенное уплыла, не сказав ничего. Дальше жизнь, в ней по правилам, в ней всё правильно. Ох, и злая старуха, ой паскудница! И глаза у ней рыжим злом вовсе выжжены, страшны губы, свирепы, на щеках паутина, пута смертности. И скрипит, и скрежещет, злая старая. "Воротись, поклонись, попроси, отними, прогони, и убей, и умри". А в корыте пред нею, что колото, в нём рубаха, как саван для каждого, в нём идти по пути и по правилам. В нём белеют глаза и мертвеют слова. Обращаешься в каракатицу, и бредёшь, ползёшь в царство дряхлости. Над раздумьями меркнет злой венец, на пути у всех лишь одно, - конец. Боже, Боже, где моя сказка? Боже, вороти скорей рыбку? Рыбка, милая, золотая, пощади старика, пожалей и старуху, её сердце злом всё истерзано, человеческое в нём повержено. Возрыдай же и ты, рыдай, старая, сбрось коросту существования, сбрось в корыто скорей, в то, что колото, и со щёк паука гони, гони пологом, платка ветхого, полинялого. Плачет старая, слезы тёплые. Что за диво, коса русая, щёки матовы, зелены глаза, да с лукавинкой. И старухи нет, только девица. И корыта нет, что расколото, Так давай скорей, сказка добрая, открывай сундук, златокованый, вынимай на свет своё донное, и новины свои не таи, ,не скупись. Из оконца высокого терема, глядит вдаль, глядит красна девица, чуть с прищуринкой зелены глаза, да с лукавинкой, да с изюминкой. Платком крытая, дивной птицею, шитым бисером всех семи цветов. А внизу под ней, лежат камушки бирюзовые, горделиво свежеют под инеем. Молвит девица, молвит тихо вдаль: "Где ты, милый? Ты вернись, возвернись поутру, я тебя подожду, и к обедне я не умру". Глубока ты, Русь, неразгадана, что же, что в тебе так загадано? Холодны цвета, да со звонами, и черты твои столь ядрёные. И шепчу я на ухо сказке: "Не жалей для меня своей дивной, чарующей ласки".