Из воспоминаний Ивана Ефимовича Андреевского
Именно для "успокоения общества" князь Александр Аркадьевич Суворов был вызван из Остзейского края и назначен С.-Петербургским генерал-губернатором Александром II-м в конце 1861 года. Он явился сюда с репутацией "опытного администратора".
Одни восхваляли его за "отличный образ деятельности в прибалтийских губерниях". Другие, напротив, ставили ему почти в "политическое преступление, его несправедливую и невыгодную для прибалтийского края роль защитника и покровителя богатых землевладельцев-немцев и притеснителя небогатого крестьянского населения латышей и эстов".
Почему же был вызван в Петербург Суворов? Какие обстоятельства взволновали общество? Прежде всего, общество взволновалось "от арестования в конце сентября и начала октября 1861 года 500 студентов и закрытия затем университета".
Помнится весной 1862 года, я явился к нему с ходатайством (более сотни таких ходатайств уже было им "уважено") "о следующем деле".
Действовавшее тогда во всем разгаре III-е Отделение С. Е. В. Канцелярии (которого, к слову сказать, весьма недолюбливал князь Суворов, пользовавшийся, однако специальным и самым усиленным вниманием агентов III-го отделения) решило, за какой-то "неведомый для меня проступок", выслать одного юношу в места, в известной степени отдалённые, под надзор полощи.
Мое ходатайство заключалось в том, чтобы "смягчить это решение, отправкой сего юноши на родину, к отцу, с дозволением ему через год явиться в Петербург держать экзамен".
Я обстоятельно, как мне казалось, доказывал князю Суворову, что "высылка молодого человека, степени виновности которого, я в точности, не знаю, в чужой, неизвестный ему городок, где он затруднится и средствами жизни, и, как поднадзорный, лишится спокойствия, которое так необходимо при занятиях к экзамену, может заболеть, совершенно пропасть и т. п.".
Но князь строго оборвал меня: "Как вы можете ходатайствовать о лице, проступка которого не знаете; вы думаете, что я не утомился утруждать Государя беспрестанными вашими просьбами; недаром говорят, что я, вместо дела, якшаюсь с профессорами, и упускаю из рук управление".
Я недоумевал, как принять эти слова, зная, что князь нередко прибегает к весьма своеобразным оборотам речи из подражания своему деду. Заметив мое изумление, князь Суворов вдруг расхохотался, и затем сказал серьёзным, умным тоном следующее, чего я никогда не забуду.
- То, что я сейчас сказал вам, всерьёз, и должен был бы сказать умный и дельный генерал-губернатор. Но я, Суворов, умею говорить такие дельные речи только в шутку. Вы просите о молодом человеке, не зная в чем его проступок, но ваша просьба о его судьбе добрая, и я не побоюсь идти к Государю просить за него, и знаете отчего? Государь обладает такой добротой, что я не знаю о чем бы я не мог его упросить, если дело само по себе доброе.
Такую доброту добрый от природы может получить только на престоле, если ему удается подписать такой манифест, как 19-го февраля этого года. Если окружающие Государя хотят добра, они всегда его получат. Может быть, умные считают это негосударственным, но я, Суворов, не боюсь просить за доброе дело.
Описываемое мною "студенческое дело", - 1861 году было поначалу "внутреннее", никакой "политической окраски" не имевшее. Только через год, в марте 1862 года, когда появились первые прокламации, в студенчество "была пущена политическая пропаганда".
Этому содействовала и полиция, получившая с мая 1861 года функцию "вести надзор за студентами вне университетского здания". Летом нужды надзора не было: начало лекций было отложено до 17 сентября.
Прозорливая полиция завела уже 14 августа (в канцелярии обер-полицмейстера) дело "о беспорядках в университете".
Между тем "новые" начала, утверждённые 31 мая 1861 года, и новые руководители внушали всем опасение, как "откроется учебный год". Особая комиссия от совета университета не успела отпечатать эти "новые" правила к моменту открытия лекций, и по распоряжению попечителя лекций, - лекции открылись 18 сентября, без новых правил.
По "старым" порядкам, студенты стали составлять сходки. Попечитель в конце недели распорядился "запереть все пустые аудиторы, в которых могли собрать сходку". В субботу, найдя все пустые аудитории запертыми, студенты попробовали собраться в большой зале, дверь в которую, хотя была заперта, но от напора легко открылась, причем одно стекло этой двери разбилось.
Это момент, сочинивший все последующие явления.
На другой день министр (принимавший в этот день представлявшихся ему профессоров) приказал "временно прекратить лекции до напечатания новых правил". Ничего не знавшие об этом студенты явились в понедельник, по обыкновению, на лекции, но все входные двери оказались запертыми.
Выставленное на главной входной двери объявление "об этом" исчезло; прибывавшие вновь ничего не могли себе объяснить; порешили тут же "отправиться за разъяснением к попечителю", и все гурьбой, хотя и чинно, пошли в Колокольную улицу, где жил попечитель.
Попечитель же в то время был в университете и узнав, что вся толпа студентов отправилась к нему, поспешил домой и застал в Колокольной не только толпу студентов, но и полицию с ротой стрелкового батальона, требовавшую, чтобы "толпа разошлась".
Попечитель разъяснил причину недоразумения и не находя удобным объясняться с толпой в Колокольной, повел студентов по Невскому к университету, около которого уже была полиция. Попечитель, не находя возможности объясняться со всеми, просил выбрать трех депутатов, которым изложил причину прекращения лекций, указав, что "лекции начнутся через неделю, 2 октября", по выдаче всем студентам метрикул, с изложением в оных "новых" правил. Студенты разошлись.
Ночью полиция нашла необходимым арестовать до 30 студентов, направив свой выбор на тех, которые в течение 1861 года были избираемы в "распорядители по делам кассы, библиотеки, издания сборника и т. д.". Эти аресты значительно ухудшили дело, тем более что попечитель чрезвычайно затруднялся методом, как "раздать поспевшие уже правила, напечатанные в матрикулах".
Остановились на рассылке их по почте тем из студентов, которые до назначенного и объявленного в газетах срока подадут по городской же почте прошение "о выдаче им матрикулы"; не подавшие до этого срока не будут считаться "студентами".
Это возбудило, конечно, разлад между студентами: треть из них (до 500 человек) послали прошения и им были доставлены матрикулы. В разных местах в городе собирались студенты на совещания, брать или не брать матрикулы; многие из таких совещаний накрывала полиция, арестовывала и отправляла в крепость, в которую в эти первые дни было помещено уже около ста студентов.
Между тем, для взявших матрикулы, положено было возобновить лекции 11 октября. Профессора явились читать лекции, но студентов почти не было. Стала разыгрываться внутри студенчества понятная "трагедия"; взявшие матрикулы мучались укором совести, что "лишили своих товарищей возможности быть студентами".
12 октября, возле парадного входа в университет, стояла большая толпа прежних студентов-нематрикулистов, которых не пускали в дверь, так как требовалось "предъявить матрикулу".
Большинство объясняло, что "нужно войти на минуту, в библиотеку, в кабинет и пр.", но без матрикулы никого не пропускали.
Приходившие с матрикулами не хотели быть счастливцами сравнительно с прежними товарищами, тоже не входили, а некоторые рвали свои матрикулы.
Скоро полиция привела войско, оцепили всю толпу, загнали через ворота (выходящие на биржу) в университетский двор, и оттуда повели в крепость. Многие студенты, подходившие в тот момент к университету, и видя, как арестуют их товарищей, по их мнению неповинных, ходатайствовали, чтобы и их присоединили к арестованным; их ходатайство уважили, включили в цепь и всех отвели в крепость, где уже заключено было более 80 студентов.
Разместить их всех в крепости оказалось невозможным. Сделали разбор. Всех, у которых оказались матрикулы, освободили, - остальных заключили в крепости, из коих, 320, на другой день были отправлены в Кронштадт, где и заключены в Николаевском госпитале.
По распоряжению министра внутренних дел (здесь П. А. Валуев) назначены были две следственные комиссии: одна для "расследования проступков студентов, заключённых в крепости", другая по отношению "к заключённым в Кронштадте".
Последняя, под председательством тайного советника Николая Ивановича Пущина, отправилась туда 24 октября. Я был назначен в эту комиссию "депутатом от университета". Следственная Кронштадтская комиссия к концу ноября 1861 года окончила свои "работы", признав, что проступок заключенных предусмотрен 1280 ст. улож. (изд. 1857) и влечет за собою "арест на время от 3 до 7 дней".
Пока действовали следственные комиссии, в обществе, в городе ходили разные слухи, возбуждались беспокойства, слышалось "участие к заключенным", высказывались "сетования о разрушающемся университете". Недоумевали, куда это все идет, можно ли найти какие-нибудь средства для успокоения.
Но 4 ноября дан был Высочайший приказ "о назначении князя А. А. Суворова петербургским генерал-губернатором" и 7 ноября он вступал в должность.
Как слышно было, новый генерал-губернатор 7 ноября ездил в крепость, чтобы увидеть заключенных студентов; там он обратился к ним с таким оригинальным и вместе теплым словом (благодаря их, между прочим, что они "нашумели и тем самым содействовали его переводу в Петербург" и что он понимает энергию молодости и уважает горячие молодые головы).
Я не видел нового светлейшего генерал-губернатора до 7 декабря. Различно толковалось обстоятельство "быстрого возвышения его в молодости", тотчас вслед "за грозившей ему опасностью". Действительность этого факта не подлежит сомнению.
Внук знаменитого русского полководца, Александр Аркадьевич лишился отца еще в детстве: отец его (Аркадий Александрович) утонул в той самой реке Рымнике, на берегах которой его отец, знаменитый полководец, одержал блистательную победу.
Суворов на 8-м году был помещён матерью (рожденной Нарышкиной) в существовавший тогда в Петербурге иезуитский пансион, где он отлично учился и пробыл 3 года. Дядя его, Кирилл Александрович Нарышкин, опасаясь вредного влияния иезуитского ордена на восприимчивого мальчика, взял его оттуда и думал воспитывать у себя дома, для чего и пригласил к нему наилучших преподавателей.
Но мать его, отправившаяся во Флоренцию, желала иметь сына поближе к себе. Это было причиной помещения его на 13-м году в учебное заведение Гофвиль, возле Берна в Швейцарии. Суворов пробыл тут 5 лет и приобрёл отличное образование.
После, в 1822 году он сделался студентом Геттингенского университета. В 1824 году вернулся в Петербург и 12 декабря вступил юнкером в Конногвардейский полк (здесь по ссылке воспоминания А. А. Суворова о тех временах). Скоро делается любимцем полка и вступает в близкую дружбу с корнетом, князем. А. И. Одоевским. Эта дружба и была причиной подозрения князя Суворова в обществе "декабристом".
О том, как это разъяснилось я слышал от князя Витгенштейна (Николай Петрович), бывшего адъютантом у князя Суворова. Суворов не сам явился к Государю с повинной, так как он ни в чем виноват не был, кроме дружбы с князем А. И. Одоевским. Напротив, вечером 22 декабря он был арестован и приведен на гауптвахту Зимнего дворца.
Утром его потребовал к себе Государь (Николай Павлович). Когда он проходил через залу, наполненную сановниками, все с негодованием от него отвертывались.
Государь в кабинете встретил Суворова таким укором: "Разве ты забыл, Суворов, какое имя ты носишь?". Когда князь Суворов, смотря прямо в глаза императору, с сознанием полной невинности высказал, что "он ничем не заслужил гнева Его Величества", заплакал и стал утирать глаза платком.
Государь вырвал у него платок, сказав: "Это добрые слезы, и я буду хранить этот платок, как свидетельство, что внук знаменитого Суворова не может быть изменником."
Я впервые встретился с ним 7 декабря 1861 года, по следующему поводу.
Студенты, заключенные в Кронштадте, которых я в качестве депутата от университета был защитником в следственной комиссии, были освобождены 6 декабря, и при освобождении были обязаны подпиской такого рода: что "не могут пребывать в Петербурге долее 24-х часов, если не представят за себя поручителей, и если не наденут платья, которое бы не отличало их от других граждан".
Большинство освобожденных, не имея в Петербурге ни родителей, ни родственников, которые могли бы их взять "на поруки", не имея и денег, чтобы обзавестись платьем (большинство было в высоких сапогах и простых тулупах) - все, в числе более 200, пришли ко мне 7 декабря, около 12 часов утра.
Поняв затруднительность их положения, я предложил им отправиться вместе со мною к новому генерал-губернатору, которого, хотя я не знал, но от которого, по слухам, можно ожидать справедливости. Я предполагал просить прежде всего "отсрочки, по крайней мере, на неделю", - для выполнения этой "подписки".
Я предложил разделиться им на несколько партий, чтобы не идти гурьбой по улице, и, составив предварительно "именной список", уговорился быть в канцелярии генерал-губернатора в 2 часа. Я явился ровно к двум часам вместе со всеми студентами. Объяснил адъютанту, в чем дело и просил доложить его светлости. Не прошло и двух минут, как вышел князь Суворов в полном блестящем мундире.
Я представился ему и стал объяснять в чем дело. Он был весьма удивлён, что "от студентов взяли такую подписку, что он этого вовсе не знал, но если подписка ими дана, то ее нужно выполнить".
Обратившись к студентам, "что вся их каша была заварена без него, что ему нужно расхлебывать, что он постарается это сделать, потому что он любит молодежь и верит ей", чем произвел впечатление на студентов самое выгодное. Затем обратясь ко мне сказал: "Приказывайте, а я буду исполнять".
Я изложил ему, что "в 24 часа студентам нельзя найти поручителей, что у них знакомых теперь не только мало, но у некоторых и совсем нет".
"Ну, это не так трудно, как вы думаете. Г-н прокурор, - обратился он к находившемуся тут губернскому прокурору К. Г. Богуславскому, какая ответственность возлагается по закону на поручителей?".
Прокурор сослался на меня. Когда я ему сообщил, что, теперь по закону, "поручитель в подобных случаях никакой юридической ответственности не подлежит", Суворов спросил, есть ли у меня список всех этих студентов, и получив от меня список, стал по списку тотчас отчеркивать: первых 30 предложил "мне взять на поруки", 50 взял сам, 25 записал на прокурора, столько же на своего правителя канцелярии.
Одним словом в полчаса времени поручители были устроены. Далее, он сам пошел навстречу моим вопросам и ходатайствам.
- Хорошо, говорил он, поручители теперь имеются, но как они будут знать, где найти своих друзей-студентов. Нельзя ли, чтоб они выбрали своих старост или депутатов, с которыми можно было бы сноситься? Я в шутку заметил, что за "желание иметь своих депутатов, т. е. они и попали в крепость", но что действительно без депутатов я поручителям будет очень трудно.
Он об этом деле стал говорить со студентами, и они ему объяснили, что у них уже имеются выборные старосты или депутаты, без которых и в тюрьме им нельзя было обойтись, и теперь те же самые могут остаться депутатами. Он тотчас же их всех утвердил депутатами, прося, чтобы они собирались у меня, и что он с ними будет сноситься через мое посредство.
Относительно другого пункта подписки, он попросил, чтоб я вечером ему представил записку, как относительно их одежды, так и относительно других вопросов, которые окажутся неотложными.
Таких вопросов действительно явилось немало. В тот же вечерь я представил князю Суворову мои предположения, как "обеспечить такую массу выбитых из обычной колеи молодых людей". На другой день он нашел нужным устроить особое совещание из некоторых чинов своей канцелярии, в которое, кроме меня, пригласил и профессора К. Д. Кавелина.
Оказалось, что многие из студентов пожелали отправиться на родину, некоторые думали поступить в другие университеты, так как петербургский 20 декабря был закрыт. Потребовались и значительные денежные средства и самое теплое отношение администрации по этому делу.
Князь Суворов исходатайствовал (посредством отпуска из III-го отделения) значительную сумму, которая распределялась таким образом: избранный им чиновник его канцелярии выдавал пособие, размер которого я должен был выставить в "особом свидетельстве" на основании тех справок и того решения, которые сообщали мне депутаты, избранные студентами.
После того, как университет был закрыт 20 декабря, матрикулированные студенты опять смешались с прежними своими товарищами, не пожелавшими брать матрикул. Все они очутились в одинаково незавидном положении: без лекций. Общее было желание, - устроить каким-нибудь способом продолжение университетских лекций.
У депутатов-студентов возникла мысль, нельзя ли устроить "вольный университет", и эта мысль скоро осуществилась в виде целого ряда "публичных лекций", открытию которых много посодействовал опять князь Суворов.
Известно, что этим лекциям не суждено было продолжаться долго: начались с февраля и прекратились 7 марта 1862 года.
Прекратились по такому поводу: профессора, согласившиеся читать лекции, поставили одно условие: "студенты-распорядители должны ответствовать за порядок", почему к каждому профессору и приставлен был студент-распорядитель, всем заведовавший относительно администрации на лекции. 6 марта студенты-распорядители подали заявление профессорам, что "они более за порядок ответствовать не могут", вследствие чего профессора отказались продолжать чтение лекций, за исключением Н. И. Костомарова.
С марта 1862 года вообще положение дел много стало изменяться к "худшему". Разыгравшийся ли "польский вопрос", начавшие ли создаваться "собственные агитаторы, мутившие общественное спокойствие и рассылавшие разного рода прокламации", но все в совокупности делало общественное положение весьма смутным, для многих невыносимым.
Заключу мои воспоминания грустным моментом 1866 года. Когда совершилось "страшное покушение 4 апреля" (здесь выстрел Каракозова в императора Александра II), поразившее ужасом целую Россию, решили весьма скоро "преобразовать весь строй управления исполнительной полиции в Петербурге, с уничтожением вместе с тем должности генерал-губернатора".
Если не изменяет мне память, князю Суворову объявил об этом сам государь, 15 апреля 1866 года, в пятницу, в Царском селе.
В тот день, с утренним поездом мне случилось ехать в Царское вместе с князем Суворовым; он был, хотя грустен, но вполне спокоен, очевидно, не подозревая решения. В два часа я возвращался назад, возвращался и князь Суворов, бледный, неузнаваемый.
Здесь повторилась сцена, живо напомнившая прежний эпизод его жизни, 22 декабря 1825 года: блестящее общество, собравшееся к поезду, прямо от него отворачивалось. Он быстро прошел к вагону (как генерал-губернатора он не брал никогда билета), но кондуктор загородил ему вход, "потребовав" билет.
Не выдержал князь Суворов: И ты, анафема, туда же! - сказал он кондуктору, и, обратившись к рядом стоявшему офицеру, попросил "взять ему в кассе билет".