— Что тут непонятного, Светочка? Вы же молодые, сильные. Вам и в нашей однушке пожить, как говорят у вас у молодежи, незападло. Она, конечно, старая, но мы вам обои оставим и поклеите сами, а то они лежат еще со времен Брежнева.
Солнечный зайчик плясал на идеально отполированной поверхности дубового стола, выхватывая из полумрака столовой крошечную пылинку, затерявшуюся в двухэтажном пространстве. Светлана с наслаждением провела по ней пальцем, оставляя четкую черту на пыли, которой еще не существовало. Новый дом. Их дом. Пахло свежей краской, деревом и несбыточной мечтой, наконец обретшей стены и крышу. Ипотека на тридцать лет казалась не платой, а инвестицией в счастье. Дверной звонок прозвучал как выстрел, разрывая хрупкую ткань утреннего умиротворения
— Это они, — из кухни донесся голос Максима, мужа. В его интонации Светлана уловила знакомую ноту напряжения, ту самую, что всегда появлялась при общении с его родителями.
Она глубоко вздохнула, поправила фартук и пошла открывать. На пороге стояли Петр Сергеевич и Валентина Ивановна, ее свекор и свекровь. Лица их были озарены неестественно широкими улыбками.
— Ну-ка, показывайте свое поместье! — громко, без лишних предисловий, произнес Петр Сергеевич, переступая порог и оставляя на светлом паркете мокрый след от ботинка.
Осмотр проходил под оглушительный аккомпанемент восторженных возгласов Валентины. Они мило улыбались, хвалили каждый угол, каждый выбранный Светланой оттенок обоев, но в их глазах читался не праздный интерес, а холодная, оценивающая расчетливость. Максим ходил за ними по пятам, как провинившийся щенок, кивая и поддакивая.
После чая, заваренного в новой, сияющей хромом чайнике, наступила та самая, предчувствуемая Светланой, звенящая пауза. Петр Сергеевич откашлялся, поставил фарфоровую чашку на блюдце с таким звоном, что Светлана вздрогнула.
— Ну что, дети, дом вы себе отгрохали знатный. Молодцы. Теперь давайте о серьезном. Когда мы сможем переехать в ваш новый дом?
Слова повисли в воздухе, тяжелые и нелепые, как чугунные гири на шелковой нити. Светлана почувствовала, как кровь отливает от лица. Она посмотрела на мужа. Максим уставился в свою чашку, будто надеясь разглядеть на дне ответ.
— Не поняла? — голос ее прозвучал хрипло и неестественно тихо.
Валентина Ивановна сладко улыбнулась, положив свою пухлую руку на жилистую ладонь мужа.
— Что тут непонятного, Светочка? Вы же молодые, сильные. Вам и в нашей однушке пожить, как говорят у вас у молодежи, незападло. Она, конечно, старая, но мы вам обои оставим и поклеите сами, а то они лежат еще со времен Брежнева. А здесь нам, старикам, будет спокойно. Воздух хороший, лифт есть. Нам уже по лестнице на пятый этаж тяжело подниматься.
В ушах у Светланы зазвенело. Она смотрела на лицо мужа, умоляя его встретиться с ней взглядом, сказать что-нибудь, возразить. Но Максим молчал, и в его молчании она прочитала страшную, унизительную правду. Он знал.
— Вы… вы с ума сошли? — прошептала она. — Это наш дом! Наша ипотека! Мы за него двадцать пять лет расплачиваться будем!
— Света, не горячись, — наконец поднял на нее глаза Максим. В его взгляде была паника и мольба. — Давай обсудим спокойно.
— Обсудить что?! — ее голос сорвался на крик. Слезы, горячие и горькие, подступили к глазам, но она сжала кулаки, не позволяя им пролиться. — Ты что, молчал, пока они это обсуждали? Ты знал?
— Сынок просто нас понимает, — властно вступил Петр Сергеевич. — Он знает, как мы с матерью на него пахали, чтобы он вырос в нормальных условиях. А теперь он может нам обеспечить достойную старость. Это его долг.
— Его долг? А мой? А наш с ним общий долг? — Светлана вскочила, смахнув со стола салфетку. — Это наш с ним дом! Наша семья! Наши планы на детей!
— Детей можно и в однушке завести, — флегматично заметила Валентина. — Мы вам не мешать будем. А здесь нам просторно.
Скандал разразился с ураганной силой. Светлана кричала, ее слова, острые и ранящие, летели в Максима, в его родителей. Они отвечали холодной, обдуманной жестокостью, прикрытой маской «заботы» и «здравого смысла». Петр Сергеевич говорил о деньгах, которые они вкладывали в образование Максима, намекая, что дом — это лишь малая часть отдачи. Валентина причитала о плохом самочувствии и неблагодарности.
Максим сидел, сгорбившись, и молчал. Его молчание было громче всех криков. Для Светланы оно стало оглушительным предательством.
— Я никуда не перееду, — сквозь зубы прошипела она, чувствуя, как трясутся руки. — И вы сюда не переедете. Это мой дом. Понимаете? Мой!
Она развернулась и выбежала из комнаты, хлопнув дверью так, что задребезжали стекла в серванте.
Лежа в спальне на еще не разобранной коробке с постельным бельем, она слушала приглушенные голоса за дверью. Голос Петра Сергеевича, твердый и наставительный. Плаксивый вой Валентины. И тихий, сдавленный голос Максима, в котором она с ужасом узнала покорность.
«Как он мог? Как он мог даже не предупредить? Все эти месяцы, пока мы выбирали обои, спорили о планировке, мечтали… Он знал, что это все может рухнуть в одно мгновение? Или надеялся, что я сама с радостью соглашусь? Что я откажусь от всего ради его маминого спокойствия?»
Перед ее глазами всплыли картины прошлого. Постоянные упреки свекрови, что Светлана «не так готовит» для ее сына. Язвительные замечания свекра о ее работе, которая «несерьезная». И Максим. Всегда Максим, который пытался «не раскачивать лодку», угодить и ей, и им, в итоге не угождая никому. Она думала, что дом станет их крепостью, их общим пространством, свободным от этого удушающего влияния. А оказалось, что враг не у ворот, а прямо в цитадели, в лице самого близкого человека.
Дверь скрипнула. В спальню вошел Максим. Он выглядел разбитым.
— Свет, успокойся, пожалуйста. Давай поговорим.
— О чем, Макс? О том, в какой цвет перекрасить стены в твоей старой однушке?
— Они же старые… Им тяжело. Пару лет назад у отца сердце прихватило, помнишь? А на пятый этаж с продуктами маме не подняться.
— И что? Мы должны за это расплачиваться всей своей жизнью? Ты хоть понимаешь, что они предлагают? Они хотят поменяться с нами жильем! Они въедут в нашу новую трешку, а мы — в их разваленную однушку, за которую они еще в совке заплатили! Это грабеж!
— Это не грабеж! — вспылил он. — Это семья! Я им обязан!
— Обязан? А мне ты обязан? Мы с тобой семья или нет? Или я просто временная попутчица, пока твои родители не найдут тебе кого-то более послушного?
— Не говори ерунды!
— Это не ерунда! Ты предал меня, Макс! Ты не защитил наш дом, нашу семью! Ты даже не предупредил меня, дал им прийти сюда и устроить этот цирк! Мне было так унизительно!
Она снова расплакалась, на этот раз не сдерживаясь. Рыдания разрывали ее изнутри. Максим попытался обнять ее, но она оттолкнула его.
— Уйди. Просто уйди.
Он постоял минуту, потом развернулся и вышел. Светлана слышала, как в прихожей он что-то тихо говорил родителям, как те ворчали, как хлопнула входная дверь.
Она осталась одна. В своем прекрасном, желанном доме, который внезапно превратился в яблоко раздора, в символ краха ее брака. Солнечный зайчик снова играл на столе, но теперь он казался ей насмешкой.
Прошли дни, наполненные ледяным молчанием и тяжелыми разговорами. Максим жил на раскладном диване в гостиной. Он пытался уговорить Светлану, говорил о компромиссе: пожить у родителей год-два, пока они не «присмотрятся» к новому месту, а там видно будет. Но Светлана знала — это ловушка. Въехав, они уже никогда не уйдут.
— Ты не понимаешь, какое давление они на меня оказывают, — однажды ночью, сидя на кухне, признался он. — Отец звонит каждый день, говорит, что я слабак, что жена вертит мной как хочет. Мама плачет в трубку, что я ее в гроб сколочу.
— А ты подумал, в какой гроб ты загонишь меня? Нашу семью? — спросила Светлана без эмоций. Она уже выплакала все слезы. — Ты выбираешь между их спокойствием и моим счастьем. И твоим собственным, если ты еще способен это понять.
Он не ответил.
Отчаяние толкало ее на отчаянные поступки. В один из дней, когда Максим был на работе, а ее терпение лопнуло окончательно, она села в машину и поехала в ту самую «старую однушку-халупу». Ей нужно было увидеть врага в лицо, понять, ради чего ее заставляют отказаться от всего.
Квартира находилась в серой, обшарпанной пятиэтажке. Дом пах затхлостью, капустой и отчаянием. Поднявшись на пятый этаж, она услышала за дверью голоса. Голос Валентины, громкий и веселый, какой она никогда не слышала.
— …ну я ему сказала, не злись, все будет как мы планировали! Светка долго не продержится, она упрямая, но слабая. Максимушка наш, он не посмеет ослушаться.
Светлана застыла, прижав ухо к холодной металлической двери.
— Конечно, не посмеет, — ответил бас Петра Сергеевича. — Ипотека-то на него оформлена. Юрист мне все разъяснил. Прописка нам тут не нужна, мы можем просто вселиться. А он пускай со своей стервой тут живет, если захочет. Через полгода она сама сбежит. А дом останется. Хорошая инвестиция.
У Светланы перехватило дыхание. Мир поплыл перед глазами. Не просто наглость, не семейный шантаж, а холодный, расчетливый план. Они использовали слабость сына, его чувство долга, чтобы отобрать у него дом. И Максим… Максим был всего лишь пешкой в их игре. Пешкой, которая боялась превратиться в ферзя.
Она не помнила, как спустилась и оказалась в своей машине. Руки дрожали. Тело била мелкая дрожь. Это был уже не просто семейный конфликт. Это была война.
Когда вечером Максим вернулся домой, она ждала его в гостиной, сидя в темноте.
— Я была у твоих родителей сегодня, — тихо сказала она.
Он вздрогнул.
— Зачем?
— Услышала интересный разговор. О том, что ипотека на тебя. И что они могут вселиться сюда без твоего разрешения. И что я, «стерва», скоро сама сбегу. А дом останется. Хорошая инвестиция, сказал твой отец.
Максим побледнел. Он молча опустился на стул напротив.
— Они… они не могли такого сказать.
— Не врать мне! — ее голос снова сорвался на крик, но на этот раз в нем была не боль, а ярость. — Я все слышала! Ты что, слепой? Ты не видишь, что они тебя просто используют? Они не хотят твоего счастья! Они хотят твою собственность! И ты им потакаешь!
— Они мои родители! — закричал он в ответ, впервые за долгое время поднимая на нее голос. — Что я могу сделать? Выгнать их? Послать? У отца сердце!
— А у меня что? У меня уже три недели сердце разорвано на куски! И тебе плевать! Ты боишься за его сердце, а за мое — нет! Потому что мое тебе не принадлежит, а его — твое, оно вложено в тебя, как ипотека, и ты должен платить по ней до конца жизни!
Она вскочила, подбежала к полке и схватила первую попавшуюся под руку вазу — хрустальную, подаренную им на новоселье ее родителями.
— Вон! — закричала она, швырнув ее на пол у его ног. Хрусталь разлетелся на тысячи осколков, звенящих и острых, как их слова. — Вон к ним! Иди в свою старую халупу к своим старым, подлым родителям! Этот дом для тебя никогда домом не был! И я, видимо, тоже!
Максим смотрел на осколки, потом на ее искаженное болью и гневом лицо. В его глазах что-то надломилось. Не злость, а страшное, бездонное понимание. Понимание того, что он потерял. Что он позволил разрушить.
Он ничего не сказал. Медленно поднялся, прошел в прихожую, взял свою заранее собранную на всякий случай спортивную сумку и вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком, который прозвучал громче любого хлопка.
Светлана осталась одна. Среди блестящих осколков своего разбитого счастья, в своем прекрасном, пустом, беззащитном доме. Война была проиграна в один миг. Но, глядя на дверь, за которой скрылся ее муж-предатель, она понимала — битва только начинается. Ипотека была на нем, да. Но право на счастье, на свой угол, на свою жизнь — было только ее. И она была готова за него бороться. До конца
Окончание истории по ссылке ниже
Очень просим, оставьте хотя бы пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания! Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)