— Нет, ты посмотри на нее, Женя! Она же вцепилась в твою московскую прописку мертвой хваткой!
Лариса Викторовна даже не сняла в прихожей норковую манто цвета «шампань», брезгливо оглядывая скромную съемную «однушку» сына, в которой теперь жила и Люда.
— Мама, прекрати, — устало сказал Женя, снимая ботинки. — Мы поженились. Это Люда, моя жена.
— Жена! — фыркнула Лариса Викторовна, цедя слово, как ругательство. — Нашел жену! Учителка из какой-то… Тьмутаракани! Без роду, без племени, без копейки за душой. Женя, я тебя умоляю, опомнись!
Люда стояла, вжавшись в стену у кухни. Ей, педагогу с красным дипломом, еще никогда не было так стыдно и унизительно. Она чувствовала себя мышью, которую пришла инспектировать породистая, холеная кошка.
Женя выпрямился. Его рост под метр девяносто и тяжелый, унаследованный от отца-военного взгляд, всегда действовали на Ларису Викторовну отрезвляюще.
— Мама. Я сказал: это моя жена. Ты пришла поздравить?
— Поздравить? — Лариса Викторовна рассмеялась, откидывая идеально уложенную седую голову. — С чем? С тем, что мой единственный сын, инженер с блестящим будущим, связался с этой… провинциальной простушкой?
Она, наконец, удостоила Люду прямым взглядом. Холодные голубые глаза прошлись по ней с ног до головы: по простому платью, по лицу без дорогой косметики, по рукам, которые только что мыли посуду.
— Я тебя «поздравлю». Я тебя из завещания вычеркиваю, Евгений. Всё. Никакой тебе квартиры на Тверской, никакой дачи в Серебряном Бору. Ничего.
Люда ахнула. Ей не нужно было это богатство, но сам факт был чудовищен.
— И не надейся, — свекровь снова впилась взглядом в Люду, — что ты его обманула. На свадьбу я вам, так и быть, сделаю подарок. Чтобы ты, деточка, знала свое место.
Подарком оказалась квартира в Люберцах. Не новая, в старой панели, но двушка. Лариса Викторовна вручила им ключи с таким видом, будто швыряла собаке кость.
— Вот. Живите. И чтобы я вас в Москве не видела. Особенно тебя, — она кивнула Люде. — В мою квартиру — ни ногой. Женя, если одумаешься и выгонишь эту… — она запнулась, подбирая слово, — приживалку, вернешься. А пока — прощай.
Они переехали. Квартира была запущенной, пахла старостью и пылью. Но Женя, засучив рукава, взялся за дело. Он менял трубы, клеил обои, чинил скрипучие полы. Люда отмывала кухню, вешала простые, но уютные занавески.
Они были счастливы. Впервые у них был свой угол.
— Людочка, не слушай ее, — говорил Женя вечерами, обнимая жену на стареньком диване. — Она… она всегда была такой. Властной. Считает, что все можно купить. А я люблю тебя. И мне плевать на ее Тверскую.
Люда верила ему. Она устроилась в местную школу, и ее сразу полюбили и дети, и коллеги. Она была прирожденным педагогом. Женя работал в проектном бюро. Жизнь налаживалась.
Но Лариса Викторовна не могла оставить их в покое. Она звонила.
Телефонный звонок раздавался обычно по вечерам, когда они ужинали. Женя видел номер и мрачнел.
— Да, мама.
— Ну что, Женя? — раздавался ядовитый голос в трубке, который Люда слышала даже на другом конце кухни. — Как там твоя «царевна»? Пельмени тебе хоть лепить умеет? Или только пюре из пакетиков?
— Мама, мы едим.
— Едите… А вот Анфиса… Помнишь Анфисочку? Какая девушка была! Умница, красавица, папа — владелец сети клиник. Она такие сырники пекла! А какие манеры! Не то что эта твоя… Мымра.
Женя сжал вилку так, что она согнулась.
— Мама. Я не буду говорить об Анфисе. И не смей оскорблять Люду.
— Оскорблять? Женя, ты дурак! Ты не видишь, что она тебя позорит? Она же двух слов связать не может в приличном обществе!
Женя молча нажал отбой.
— Что она хотела? — тихо спросила Люда, хотя знала ответ.
— Ничего, — отрезал Женя. — Ерунды. Ешь, остынет.
Но аппетита уже не было.
Через неделю Лариса Викторовна решила нанести визит. Она позвонила в дверь в субботу, в девять утра. Явилась «проверить порядок».
Люда открыла, еще сонная, в халате.
Свекровь, одетая с иголочки, в брючном костюме и с жемчужной нитью на шее, демонстративно провела пальцем в белой перчатке по раме зеркала в прихожей.
— М-да, — протянула она. — Грязища. Я так и знала, что деревенщина чистоту наводить не умеет.
— Лариса Викторовна, здравствуйте. Женя еще спит, мы…
— Спит? В девять утра? Довела мужика! Анфиса бы его в семь утра уже на пробежку подняла! А потом — свежевыжатый сок. А ты что ему даешь? Чай этот твой дешевый, «Майский»?
Она прошла на кухню, как к себе домой, открыла холодильник.
— Так. Колбаса «Докторская». Понятно. Овощей нет. Фруктов нет. Ты его отравить решила?
Люда стояла, бледная как полотно. В этот момент проснулся Женя. Он вышел на кухню, хмурый.
— Мама. Что ты здесь делаешь?
— Порядок проверяю! Ты посмотри, во что она твою жизнь превратила! Живете в свинарнике, едите отраву! Женя, я устрою тебе встречу с Анфисой. Она, кстати, еще не замужем. Ждет тебя, дурака.
Это было последней каплей.
— Вон, — тихо сказал Женя.
— Что? — не поняла Лариса Викторовна.
— Вон. Из. Моего. Дома. — Женя подошел к матери вплотную. Его голос был стальным. — Ты пришла сюда без приглашения. Ты оскорбила мою жену. Ты оскорбила меня. Я запрещаю тебе здесь появляться.
— Да как ты смеешь! — взвизгнула Лариса Викторовна, теряя свой аристократический лоск. — Да я эту квартиру…
— Эту квартиру ты нам подарила. Юридически — она наша. Так что будь добра, на выход. И не звони мне.
Он взял ее под локоть, аккуратно, но непреклонно развернул и выставил за дверь.
— Ты еще пожалеешь! — донеслось с лестничной клетки. — Приползешь ко мне! Оба приползете! Нищие!
Женя захлопнул дверь и прислонился к ней лбом. Люда подошла и обняла его со спины.
— Жень, может, не надо было так? Она же…
— Надо, Люда. Надо. С ней — только так. Иначе она нас сожрет.
Годы шли. Они не ползли. Они обустраивали свою люберецкую «двушку». Женя получил повышение, стал главным инженером проекта. Люда стала завучем в своей школе. Они смогли поменять старые окна, купили новую мебель. Жили они не богато, но достойно. И, главное, тихо.
Лариса Викторовна молчала. Женя слышал от дальних родственников, что она живет в свое удовольствие: курорты, подруги, выставки. Она так и не простила сына. А может, просто ждала, когда он «одумается».
Они почти забыли о ее существовании, вытеснили эту ядовитую часть своей жизни.
Люда сидела в учительской, проверяя контрольные работы. Конец четверти всегда был суматошным. В кабинете пахло пылью от мела. Ее коллега, Вера Игнатьевна, разбитная и острая на язык истеричка предпенсионного возраста, травила анекдоты.
— …А муж ей и говорит: «Дорогая, ты или борщ научись варить, или губы перестань качать, а то я скоро надувную куклу от тебя не отличу!»
Люда невесело усмехнулась.
— Что, Петровна, кислая? — Вера Игнатьевна пододвинула к ней вазочку с дешевыми карамельками. — Опять родители жалуются, что их чадо гениальное, а ты, змея, ему тройку ставишь?
— Да нет, Вер, — вздохнула Люда. — Личное. Старое вспомнилось.
— А, старое… — Вера Игнатьевна откинулась на стуле. — Старое — оно как старый ревматизм. Не болит, пока погода хорошая. А чуть что — ломит так, что выть хочется.
Она вдруг стала серьезной.
— У меня, Людок, тоже свекровь была — огонь. Царство ей небесное, конечно, но баба была — кремень. Пила из меня кровь ведрами. А я, дура молодая, всё ей доказать хотела. Что я и хозяйка, и жена, и специалист. А потом поняла.
— Что? — подняла глаза Люда.
— А ей не надо было, чтоб я хорошая была. Ей надо было, чтоб я плохая была. Понимаешь? Это люди такие. Вампиры. Им, чтоб жить, надо кого-то жрать. И чем ты лучше — тем им вкуснее. Ты ей — пирог, а она тебе — «пересолила». Ты ей — полы намыла, а она — «пыль в углах».
Вера Игнатьевна сунула карамельку в рот.
— И знаешь, что я сделала?
— Что?
— Перестала стараться. Вообще. Придет — а у меня пыль. «Ой, Марья Иванна, не успела!» Она мне — слово, а я ей — десять. Вежливо так, с улыбочкой. «Марья Иванна, а вам не кажется, что в вашем возрасте уже вредно так нервничать? Давление скакнет — инсульт хватит. Кто за вами бегать будет? Не я уж точно». Она поорала, поорала, да и заткнулась. Потому что вампир, он силу чует. Он жрет, пока ему позволяют.
Люда задумалась.
— Ты, Петровна, интеллигентная. Добрая. Это твой плюс и твой минус. Не позволяй себя жрать. Никому.
Этот разговор почему-то придал Люде сил. Она вдруг поняла, что все эти годы, даже в тишине, она боялась нового звонка, нового визита. А теперь… не боялась.
Прошло еще несколько лет. Жизнь вошла в спокойную колею.
Однажды, промозглым ноябрьским вечером, у Люды зазвонил мобильный. Номер был незнакомый, московский. Она нахмурилась, но ответила.
— Алло.
— …Людочка?
Люда замерла. Она не слышала этого голоса почти десять лет. Но он изменился. Пропал металл, властность, сарказм. Остался только слабый, дребезжащий, как надтреснутый колокольчик, шепот.
— Лариса Викторовна? — неуверенно спросила она.
— Людочка… помоги…
В голосе было столько отчаяния, что у Люды мороз пошел по коже.
— Что случилось?
— Я… я в больнице. Совсем одна. Все… все бросили. Женя… он же не простил?
— Лариса Викторовна, где вы? Какая больница?
— Пятьдесят вторая… Гематология… Людочка, мне страшно…
Люда смотрела в темное окно, где бился мокрый снег. В ушах стоял этот слабый, просящий, униженный голос. Голос женщины, которая пыталась ее уничтожить…